Глава 2. Образ Сатаны в поэме Мильтона «Потерянный рай»

2.2. Общая характеристика героя.

"Потерянный Рай" начинается с изображения войны между небом и адом; на одной стороне бог, его архангелы, ангелы - словом, весь сонм небожителей; на другой падший ангел-Сатана, духи зла Вельзевул, Маммона и весь синклит демонов и чертей. Казалось бы, все ясно и просто. Но стоит вчитаться в речи обитателей ада, как эта ясность оказывается мнимой.

Низвергнутые с небес духи замышляют восстание против бога. Нельзя не обратить внимания на то, как они его именуют. "Царь небес", "Государь, Единый Самодержец",- он для низвергнутых в адскую бездну деспот и тиран. Для пуританина Мильтона бог был святыней. Для революционера Мильтона невыносима всякая единоличная власть [9; 156].

Нельзя не заметить ореола героизма, которым окружает Мильтон Сатану.

Мятежный Властелин,

Осанкой статной всех превосходя,

Как башня высится.

Нет, не совсем

Он прежнее величье потерял!

............ Скорбь

Мрачила побледневшее лицо,

Исхлестанное молниями; взор,

Сверкающий из-под густых бровей,

Отвагу безграничную таил,

Несломленную гордость... [7; 24]

Сатана проник в людское сознание в качестве противника Бога с тем, чтобы люди, наблюдая за его борьбой с Богом, проникались величием последнего. Отсюда вытекает, что чем сильнее Враг, тем сильнее Господь, попирающий этого Врага. Именно поэтому до своего падения Сатана представлен не просто Архангелом, но наиболее выдающимся полководцем и доверенным Бога. "Он управлял всеми, следовшими за Отцом, и нисходил с небес в преисподнюю, и восходил от низших до самого престола невидимого Отца. Он оберегал славу, что приводит в движение небеса..." [10; 130].

Мильтон также не отказывает Сатане в силе, напротив, искусно пользуясь возможностями поэтического языка, красочно описывает ее:

Сатана

В тревоге, силы все свои напряг

И словно Атлас или Тенериф,

Во весь гигантский выпрямившись рост,

Неколебимо противостоял

Опасности. Он головой в зенит

Уперся; шлем его увенчан был

Пернатым ужасом; сжимал кулак

Оружие, подобное копью

И вместе с ним служившее щитом! [7; 98]

Итак, до своего падения Сатана - важнейший и блистательнейший Архангел. Он – Люцифер, сияющий среди ангелов как ярчайшая звезда среди прочих. Он велик, но не совершенен, ибо первое как раз и приводит к окончательной утрате второго [6; 42].

Неудовлетворенный неожиданным и как бы беспричинным отколом первейшего Архангела от божественного престола, Мильтон вводит в поэму дополнительную линию, связанную с образом Бога-Сына. Она заключается в том, что Бог-Отец возвеличивает Бога-Сына, Мессию, и заставляет всех эфирных существ присягать Ему на верность. Таким образом, Сатана становится третьим существом в небесной иерархии, чего потерпеть уже не в состоянии [8; 23].

Платить

Подобострастья дань и падать ниц

Перед Одним - безмерно тяжело;

Но разве не двукратно тяжелей

Двойное пресмыканье - пред Всемощным

И Тем, кого Он образом Своим

Провозгласил? [7; 118]

Можно предполагать, что у Врага появляется вполне достойный повод к бунту. Он действует не на пустом месте, руководимый одной лишь гордыней, а исходит из определенных понятий о справедливости, ибо он, верно служивший Богу, вынужден уступать место божественному Сыну. А ведь Сатана тоже Сын Господа! Сын сильный и до поры исполнительный, но, очевидно, нелюбимый [6; 44].

Мятеж, таким образом, преподносится в поэме не столько как восстание Сатаны лично против Небесного Монарха, но как спор двух Сыновей за ближайшее положение к трону Отца; спор, который неминуемо ведет к тому, что горделивый Сын не желает мириться с судьбой и вынужден нарушить волю Отца, бросив Тому вызов.

Положение Сатаны в данном случае незавидное, ибо он заранее обречен на поражение. Это объясняется тем, что Бог, во-первых, обладает способностью наблюдать за всеми действиями своего Врага: "Затем на Ад и на пучину Он воззрел Окружную, приметил Сатану: меж башнями Небес и царством Ночи парил скиталец в сумрачной среде..." [7; 57]; во-вторых, битва происходит на небесах, где хозяин Бог, и это позволяет в нужный момент раскрыть "мрачный зев, чудовищный, зияющий провал" в адскую бездну; наконец, в-третьих, Бог обладает двукратным численным превосходством и однозначным перевесом в огневой мощи, ибо у Него есть небесные громы [10; 129].

Сила Бога не нуждается в прославлении. Она столь велика, что достаточно малейшего вмешательства с Его стороны, чтобы треть ангельских легионов, то есть все бунтовщики, несмотря на дьявольский ум их военачальника, были совершенно разгромлены. Небесное сражение длится в течение трех суток только потому, что Господь попускает Сатане удержаться в первый и восторжествовать во второй день битвы, чтобы тем горше оказалось затем поражение [6; 42].

Однако, несмотря на страшнейший удар, Сатана стойко переносит его. На то он и дух, а не смертный человек. Очутившись в Аду, он все равно готов к борьбе и говорит собрату по несчастью Вельзевулу:

Но знай, к Добру

Стремиться мы не станем с этих пор.

Мы будем счастливы, творя лишь Зло,

Его державной воле вопреки.

И если Провидением своим

Он в нашем Зле зерно Добра взрастит,

Мы извратить должны благой исход,

В Его Добре источник Зла сыскав. [7; 15]

Фактически, этим желанием павшего Архангела объясняется вся коллизия "Потерянного Рая", то есть причина, по которой Сатана соблазняет Еву, а вместе с ней и весь род человеческий [8; 25].

Может показаться странным, но Бог, предвидящий все замыслы своего Врага на несколько ходов вперед, использует оружие Сатаны против него самого. В результате образуется странная цепь: благое деяние Бога; попытка Сатаны извратить сие деяние; и, в конечном счете, торжество Добра, ибо сама попытка его извращения ведет к его торжеству [11; 125].

Образ мильтоновского Сатаны в этом близок к гётевскому Мефистофелю, который на вопрос "ты кто?" - отвечает:

Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла.

В бесполезности своей работы и Сатана, и Мефистофель подобны античному Сизифу. Таково их проклятие, и оба вполне страдают. Мефистофель открыто заявляет: "Мой ад везде, и я навеки в нем". О Сатане Мильтон пишет:

Сомнение и страх язвят Врага

Смятенного; клокочет Ад в душе,

С ним неразлучный; Ад вокруг него

И Ад внутри. Злодею не уйти

От Ада, как нельзя с самим собой

Расстаться. [7; 74]

Проклятие Сатаны в том, что он - непримиримый борец, неудачливый пародист божественного величия, заведомо обреченный на поражение [12; 127].

Всеведение Бога, значит ли оно, что еще до возвышения Мессии над иными жителями небес, Он предвидел реакцию Сатаны и последующий бунт? Да, ибо Господу был выгоден этот мятеж, и Он сам аргументирует почему, обращаясь к Сыну уже в разгар военных действий:

Дикие дела

Свершаются на Небе и грозят

Вселенской гибелью. Два дня прошли,

Но третий - Твой! Тебе определил

Я этот день, терпел до сей поры,

Чтоб слава окончания борьбы

Твоя была; побоищу предел

Единый Ты возможешь положить:

Такую благость и такую мощь

Я влил в Тебя, что Небеса и Ад

Признают несравненное Твое

Могущество. Я этот гнусный бунт

Направил так, чтоб Ты Себя явил

Наследником достойным и Царем... [7; 140]

Выходит, всевидящий Бог предугадал "гнусный бунт" и, руководствуясь своим всесилием, "направил" его в должное русло. Ценой двухдневной схватки Ангелов на третий день Господу удалось, во-первых, унизить Сатану, когда тот мнил себя победителем, а во-вторых, возвеличить Мессию. Получается, что, когда Сатана только решил поднять восстание, на него уже пало проклятие, ибо он почитал, что выступает против Бога, а на самом деле действовал в соответствии с Его волей [12; 129].

Дьявол неоднократно искушал Бога-Отца и Сына, но в данном случае они как бы поменялись местами, ибо в "Потерянном Рае" Господь выступил в роли искусителя, предоставив Сатане серьезный повод к отколу. А тот, хоть и велик, но, в отличие от Творца, не совершенен, а потому, в отличие от последнего, оказался не в силах побороть искушение и, обуреваемый гордыней, поднял восстание [16; 225].

Да и дьявольская гордыня понимается в данном случае иначе: не как стремление к абсолютной власти и уподоблению Создателю (Сатана достаточно разумен, чтобы понимать несостоятельность любых подобных попыток), но как желание получить блаженство и спасение собственными силами. У Мильтона наличествует и этот мотив, ибо в одном из своих монологов Сатана говорит:

Я, вознесенный высоко, отверг

Любое послушанье, возмечтал,

Поднявшись на еще одну ступень,

Стать выше всех, мгновенно сбросить с плеч

Благодеянья вечного ярмо

Невыносимое. Как тяжело

Бессрочно оставаться должником,

Выплачивая неоплатный долг! [7; 75]

Сатана низвергся в Ад вместе с верными ему легионами, однако "он и падший был велик". Это объясняется тем, что Архивраг является творением Бога, хоть сам иногда склонен дерзновенно сие отрицать:

Мы времени не ведаем, когда

Нас не было таких, какими есть;

Не знаем никого, кто был до нас.

Мы саморождены, самовозникли

Благодаря присущей нам самим

Жизнетворящей силе... [7; 120]

Сатана - творение, более того - очень важное творение. Он сравним с Божьей тенью: темный, неотступный, выступающий тем явнее, чем более света (Добра) вокруг, и собственными поступками пародирующий деяния Бога [6; 39].

Пользуясь способностью ангелов и демонов перевоплощаться или вселяться в тела, Сатана принимает образы самых безобразные. Например, искушая Еву, входит в змея. Желая соблазнить Еву во сне, Сатана спит у ее уха "в жабьем виде". Подобная расположенность Сатаны к пресмыкающимся приводит в конце концов к тому, что Бог в финале "Потерянном Рае" превращает его и все его окружение в змей [6; 40].

Можно проследить противоречивость и неоднозначность Сатаны, а также несогласованность на протяжении всей поэмы Мильтона двух мотивов - утверждение Добра и Благости, воплощенных в Боге и небесном воинстве, и дух мятежа, непокорства, столь выразительно и сочувственно представленный в образе Сатаны. Мильтон, конечно, нашел формальное решение этого противоречия. У него Сатана и силы Ада посрамлены, побеждены и повергнуты в прах. Но, как и в некоторых других произведениях мировой литературы, главное впечатление определяется не развязкой, не финалом, а вершинными моментами действия, а к числу их, несомненно, принадлежат сцены, выражающие дух восстания [11; 238].

Действительно, "вершинные моменты действия" едва ли не все связаны с Сатаной, начиная от небесной битвы, Геенского собора и кончая искушением Евы. И только позже появляются в общем-то не относящиеся к сюжету рассуждения об астрономических светилах. Образ Сатаны в результате отходит на задний план, однако дьявол остается дьяволом. Он вызывает уважение хотя бы своей непримиримостью:

Здесь наша власть прочна,

И мне сдается, даже в бездне власть -

Достойная награда. Лучше быть

Владыкой Ада, чем слугою Неба!

Но чем больше эта непримиримость, тем больше грех [7; 17].

Сатана у Мильтона злодей и поднимает "гнусный бунт", но при этом за ним следуют миллионы, ибо верят ему. [6; 39] Сатана - блестящий полководец-новатор, о чем свидетельствует изобретение им артиллерии.

Мгновенно Небо заревом зажглось

И тотчас потемнело от клубов

Густого дыма из глубоких жерл,

Что диким ревом воздух сотрясли,

Его раздрали недра и, гремя,

Рыгнули адским пламенем и градом

Железных ядер и цепями молний... [7; 137]

Наконец, Сатана - превосходный оратор, чьи монологи подлинно впечатляют. Нельзя не отметить того момента, что саму поэму "Потерянный Рай" Мильтон начал писать именно с монолога Сатаны "В сиянье славы царского венца...".

Впрочем, в этой череде сплошных несоответствий, в несогласованности двух мотивов нет ничего противоестественного, ибо мир по сути своей противоречив [6;44].