3.2. Основная антитеза и символический конфликт повести

Конфликт – предельно обобщенное выражение революции как столкновения гигантских масс. Ведь революция действительно привела в движение и в столкновение друг с другом гигантские массы людей. В гражданской войне сражались на той и на другой стороне миллионы.

«Падение Даира» создает романтически обобщенные образы столкнувшихся в последней смертельной схватке двух миров.

Борющиеся стороны воплощены в романтически обобщенных образах-символах. С одной стороны, это МНОЖЕСТВА, «красная лава», «ощетиненный поток» красных войск. С другой – ПОСЛЕДНИЕ – бывшие «владыки», которые, «глядя назад тусклыми выпуклыми глазами», отступают под натиском «множеств».

Вот эта антитеза, два контрастно противопоставленных символических обобщающих образа – «МНОЖЕСТВА» и «ПОСЛЕДНИЕ» – и образуют основу поэтической системы повести. И те, и другие даны нерасчлененно, неиндивидуализированно.

И это не недостаток, а специальная художественная установка, сознательно найденный и последовательно разработанный художественный прием.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО тому: повесть написана не экзальтированным юношей, не знавшим реалий изображаемых событий. Это не «150 миллионов» Маяковского, хотя в поэтике есть кое-что общее для этих произведений.

Малышкин был достаточно зрелым писателем, к тому же участником событий (он был работником Оперативного отдела штаба Южного фронта под командованием Фрунзе, который и осуществлял операцию взятия Перекопа и освобождения Крыма).

Малышкину принадлежит военно-исторический очерк «Описание боевых действий 6-й армии по овладению Крымом» – с точнейшим, детальным описанием всех деталей плана и дальнейшего реального осуществления операции.

А в повести – никакой конкретики, никаких реалий, только условно-символические образы.

Движение сюжета организуется столкновением и неудержимым движением «множеств», «красной лавы», под ударами которой откатываются «последние».

3.3. Стиль

«Падение Даира» написано в строе поэтического мышления. Это, по сути дела, поэзия в прозе. Прозе романтической.

Строки концентрированно, порой иносказательно-туманно выражают смысл, перенасыщены метафорами.

В «Падении Даира» метафор на единицу текста в несколько раз больше, чем в других произведениях Малышкина, например, в романах «Севастополь» или «Люди из захолустья».

Для сравнения приведу отрывки из малышкинской поэтической прозы «Падения Даира» и, так сказать, из «чистой поэзии» – из баллады Н.Тихонова о Перекопе (тем более что оба автора были участниками штурма Перекопа и взятия Крыма, его освобождения от белых).

Малышкин	Тихонов
Перед террасой с севера лежали полки. Ждали. Вот-вот должно было: Вспыхнуть завалы заревами в далеком – за террасой; Загудеть из моря позади смятенного, не верящего еще противника; И тогда, с севера, ощетиненными полками Взреветь на террасу – в крик, в крошево, в навстречу	За море, за горы, за звезды – спор, Каждый шаг наш и не наш. Волкодавы крылатые бросились с гор, Живыми мостами мостят Сиваш: Но мертвые, прежде чем упасть, Делают шаг вперед, – Не гранате, не пуле сегодня власть, И не наш отступать черед…

По типу развития образа, по динамике его развертывания ритмизованный прозаический текст Малышкина очень похож на романтическую балладу Николая Тихонова «Перекоп» (еще раз напоминаю: оба были участниками этих событий).

«Множествами» и «Последними» движут надличностные, стихийные, неперсонифицированные силы.

Во главе «Множеств» – «каменный, торжественный командарм», обобщенно-символическая фигура, неиндивидуализированный характер. Никаких реальных черт реального командарма Фрунзе, которого хорошо знал Малышкин, в этом образе нет.

Его мысли, представления о битве, её характере, целях, исходе переданы туманно, иносказательно:

«Он знал, что над этой ночью будет еще,

горящая и невозможная;

в огненной слепоте рождается мир из смрадных кочевий,

из построенных на крови эпох».

«Командарм был спокоен, может быть, потому, что знал закон масс.

Дивизии уже шли сами, дивизии, мокрые от усталости и воды,

проволочившие свои телеги и пулеметы через море –

Шли прорвать дорогу в кочевье, где молоко, мясо и мед».

Движение масс представлено как стихийное. Кутузов у Толстого тоже «знал закон масс» и не руководил, а только не мешал движению. Здесь, по сути, то же самое, только в романтически обобщенном, условно-символическом стиле.

Авторское сознание перенасыщено культурно-историческими ассоциациями и аналогиями – это тоже признак романтического мышления, а может быть, в какой-то степени и поэзии Серебряного века.

«Командарм выехал в рассвет – в степь.

Дорога бежала между трупов – лошадиных, человеческих–

их так много, что они уходят за горизонт. Тысячи, коридоры из тысяч.

И, заслышав шум, стаи трупных собак,

пригибаясь брюхами к земле, уползали в поля, облизываясь,

глядели на дорогу фиолетовыми кровавыми глазами,

мутными от страсти…

В сумерках истории, в полуснах лежали пустые поля,

Бескрайние, вогнутые, как чаша,

Подставленная из бездны заре…»

Так видит командарм.

И рождается ассоциация:

«Как это? Русь, уже за шеломянем еси? В бескрайность курганы уплывали, как черные – на заре– шеломы; назад, в сумерки, в историю».