1. Гастролер поневоле

Впервые в Ригу Михаил Чехов приехал в 1922 году, с труппой Первой Студии МХАТ.

Первая поездка за рубеж и юношеская впечатлительность вызвали у молодого актера коктейль чувств, подобных взрыву бутылки шампанского.

«Прожив столько лет в России в более чем скромных условиях, забыв о существовании ресторанов, смокингов, балов, вечеров, отвыкнув от веселой праздности, я вдруг все это встретил за границей в чистенькой, уютной и веселой Риге. Рига тогда всеми силами старалась подражать Парижу, и в этот «Париж» я бросился с безудержной жаждой жизни», - напишет позже в своей книге воспоминаний Михаил Чехов. - «Гостеприимные хозяева водили меня из ресторана в ресторан, днем — «Германский парк», «Римский погреб», ночью — подвальные кабачки с красно-сине-желтыми мигающими лампочками. Я ел, пил, шумел, подписывал карточки, всех любил, обнимал, отплясывал «Русскую», врываясь в томные фокстроты, обнимал девушек, внезапно появлявшихся на моих коленях, влюблялся в них и тотчас же терял их из виду. В ресторанах меня узнавали, кричали: — Господин Чехов, к нам, за наш столик!»¹

Но отдых, полный разгульного веселья и известность не мешали работе в театре.

В театре Михаил Чехов становился неким многоликим Янусом, преображаясь в нужный момент в того или иного персонажа.

Мхатовцы привезли в Ригу спектакли: «Двенадцатую ночь», «Эрик XIV», «Сверчок на печи», «Потоп» и рассказы А.П. Чехова.

Воспламененный идеями К. С. Станиславского, нежностью воспоминаний о Вахтангове и Сулере, под опекой которых Михаил Чехов вырос как актер, вместе с другими студийцами Первой студии МХАТа, в 1922 году он оголял нервы, находя человечность и бескрайнюю глубину чувств в самом ничтожном персонаже.

В тех привезенных спектаклях была частичка МХАТА, безудержной атмосферы творческой жизни, с всплесками энергии, волнующей тишиной генеральных репетиций и ласкового в эти дни Немировича-Данченко, Станиславского, ходящего на цыпочках за кулисами, чтобы не спугнуть вдохновение, память о Вахтангове, умевшего за 2 минуты показать актеру рисунок роли всего спектакля, память о безграничной доброте и лукавой строгости Сулержицкого….

…Костюмы, грим, особый ритм движения тела в согласии с жестом и словом, и техника выразительности помогали создать настолько различные образы, что многим зрителям казалось невероятным, что такое волшебство перевоплощения проявляет один человек.

Так, например, поэт Я. Судрабкалнс, нередко выступающий в качестве рецензента латвийской прессы, в газете «Социалдемократ» 1922 года замечает: «М.А. Чехов, сыгравший Калеба (в «Сверчке») и Фрезера (в «Потопе»), предстал в новом свете в образе больного, но столь человечного шведского короля. Его восприятие роли в том или ином месте может показаться странным, однако оно везде выдержано, и роль тонко сыграна. Этому человеку со столь неблагодарным ростом и голосом присуще удивительное богатство нюансов и средств выражения»². В той же статье, Янис Судрабкалнс обращает внимание на костюмы королевы-вдовы и герцога – «безупречные художественные творения, яркие и выразительные, доказывающие, сколько велико значение костюма», на «временами замедленный» темп спектакля.

Петр Пильский, отмечая второй приезд Михаила Чехова в Ригу, через 10 лет напишет статью, опираясь на впечатления, полученные от этих спектаклей: «у Чехова трагическое восприятие мира, а трагизм, как огонь, выжигает и переплавляет, изменяет не только внешнюю сторону, но и внутренний состав. По чувству страдания, по острому ощущению человеческой боли я не знаю на сцене никого, не равного Чехову, но и сколько-нибудь приближающегося к его потрясенности. Никогда не забуду этого спектакля, этого вечера, когда Чехов играл Эрика XIV. <…>

… Эрик грандиозен, но каким смешным, нелепым, весело карикатурным стал у Чехова Мальволио в «Двенадцатой ночи» Шекспира, - лакейски самонадеянный, упоенно глупый, со своим неизменным «видите?», - парвенюшка, канатный плясун и прислужник. Теми же чертами юмора расцвечен, анекдотическим светом пронизан и Фразер в «Потопе» Бергера, задорный трус, подвижный и неугомонный в своих ссорах, придирках и речах, то внезапно радующийся, то сникающий в испуге.³

* * *

Впечатления от Риги, о милом доме семьи Цетлиных, где любила собираться актерская братия, вспыхнув, погасли, и вскоре превратились в далекие воспоминания, как только Михаил Чехов покинул ее пределы.

Шли годы.

Изменилась атмосфера в театре МХАТ. Изменилась атмосфера в России. Затравленный интригами, в поисках творческой жизни, свободной от зависти и политических стрессов, в надежде создать «идеальный театр будущего» Михаил Чехов устремился на Запад. Но мечты разбились вдребезги уже в Германии, где вместо Гамлета он играл клоуна Скида (1929) в «Немецком театре» Макса Рейнгардта. Но переехав в «предприимчивый» Париж, он лишился и денег, и интереса публики. В итоге, несмотря на поддержку обществом друзей театра Чехова (созданного в 1931, куда вошли С. В. Рахманинов, Ф. Жемье, Рейнгардт, М. Моргенштерн и В. Н. Масютин) и относительно широкого круга русской эмиграции, «Театр Чехова» стал банкротом.

Уставший от бесперспективной и бесконечной суеты в Париже, угнетаемый долгами, Михаил Чехов вновь вспомнил о Риге.

В итоге переговоров, ему удалось договориться с директором театра Русской драмы и приехать с гастролями в Ригу.