5. За пределами ценностного бытия

Непрерывное воздействие институализации на ценностный мир человека не только позволяет расширить границы ценностного бытия модусами времени, как показал предшествующий анализ, но и открывает иную бытийственность человека, которая разворачивается в институализированном мире, в порядке социума. Прежде чем оценивать мир предметов, событий, связей между явлениями и людьми и обрести ценностное бытие, человек со дня своего рождения вовлекается в мир норм, стандартов, знаков, шаг за шагом осваивает особым образом интегрированные поведенческие практики, творящие его как социальное существо. В процессе первичной и вторичной социализации формируются личностные качества человека и его бытийственность, неразрывно связанная с существующим порядком общества.

С позиций человеческого «Я» порядок может быть первичным или вторичным началом для бытийственности человека. Дискурс первичности порядка по отношению к человеку основан на том, что порядок как важнейшее социальное образование создает необходимые для индивида формы социализации, специализации и адаптации к социальному миру, с его обязательными предписаниями, исходящими от государственных и правовых институтов, социальных страт и кодов культуры. Этот дискурс последовательно раскрывается в объективистских философских проектах позитивизма и постпозитивизма, в дисциплинарных социологических, политологических подходах.

В философском наследии классиков позитивизма институты и организации как основные элементы порядка формируют в человеке социальные качества, связанные с ограничением его спонтанной свободы действий и поступков в процессе утверждения определенных навыков, стандартов, образцов, направленных на специализацию индивидов в определенных видах социальной деятельности. Для Г. Спенсера организация занимает определяющую роль в структуре порядка. «Все организации, к какому бы роду они не принадлежали, иллюстрируют для нас тот закон, что успешность какой-либо деятельности может идти только рука об руку со специализацией как строения, так и функций,  специализацией, которая неизбежно предполагает сопутствующее ей ограничение»¹. При таком взгляде на социальный мир именно институты предопределяют появление основных социальных свойств, порождение которых не зависит от человека, его воли и сознания.

Позитивистская философия создает первоначальный образ институционального человека как «человека организации», бытие которого отчуждено и находится в тех институтах, где реализуются социальные интересы и потребности конкретных индивидов. Во второй половине прошлого века демократизация институциональных структур сопровождалась эволюцией позитивизма. В неопозитивистском дискурсе прослеживается стремление выявить неоднородность институциональных порядков, их открытость друг к другу и тем самым появляется возможность соотнести бытийственность человеческой жизни с разнообразными социальными структурами. Ч. Миллс считает, что можно успешно анализировать типы социальной структуры в понятиях институционализированных порядков, таких, как политический, родственный, военный, которые вовлекаются в общий процесс демократической интеграции. Принцип интеграции, который также является и основным узакониванием общества, есть выдвижение свободной инициативы независимых людей, конкурирующих друг с другом в каждом порядке институтов. Именно в этом соответствии мы можем усматривать способ объединения классического либерального общества¹. Не отрицая первичность порядка по отношению к человеку на основе принципа интеграции, Ч. Миллс признает право институционального человека отстаивать свои жизненные интересы в конкурентной борьбе с другими индивидами, реализовывать право выбора того или иного институционального порядка.

В классическом либерализме в проблеме взаимосвязи институционального порядка и институционального человека все меньше уделяется внимание социальному контролю как способу поддержания порядка, значительно изменяются представления о социальных ограничениях в структуре порядка и в институциональном бытии чело-века. С появлением постмодернистской трактовки институциализа-ции распространяется новое видение социального мира. По мнению Р. Инглхарт, в структуре новой парадигмы ее важнейшая и наиболее документизированная компонента – это сдвиг от материальных к постматериальным ценностям, когда «проблемы экзистенциальной безопасности индивида оказываются уже решенными на приемлемом для общества уровне и приоритеты общественных ожиданий перемещаются к качествам жизни»². По прогнозам С. Хантингтона, У. Бека и других известных социологов становится ясно, что в начале XXI века освобожденные от государственной опеки и раскрепощенные силы человеческого эгоизма, «безудержного индивидуализма» и укрепляющиеся иллюзии экзистенциальной безопасности, нарушая основные принципы институализации, могут привести к обратному эффекту – ужесточению социального и политического контроля над лич-ностью и утверждению нового постиндустриального тоталитаризма, основанного на власти информационных элит¹.

Философский дискурс в отличие от социологического подхода предполагает метафорическую интерпретацию институционального бытия человека в контексте историко-философской и социокультурной традиций, сложившихся в техногенной цивилизации. Исходная установка философии жизни в осмыслении основ порядка общества достаточно четко прослеживается в воззрениях Г. Риккерта и других представителей Баденской школы. Философское осмысление движения от человека к институту выражается в афористическом воспроизведении процессов объективизации собственного «Я». «Объективируя, мы только ходим вокруг вещей. Нет, мы по-настоящему должны войти в них, а для этого нам необходимо пройти через чистилище нашего “Я”»². В таком гносеологическом контексте проблема восприятия порядка общества сквозь призму собственного «Я» содержит дополнительные методологические аргументы о внутренней связи порядка с активным сознанием разумного субъекта. Философия стремилась раньше и стремится сейчас выводить разумность институциональных порядков не только из способностей человеческого разума к совершенным конструкциям, но и выделять интеллектуальные средства в социокультурной среде, с помощью которых человек выстраивает разумный порядок. Этот круг проблем в конечном итоге сводится к обсуждению бытийственности институционального человека.

Переходя от предельно общих установок в осмыслении институциональной бытийственности человека к проблеме первичности человека по отношению к порядку, необходимо отметить изменение философских взглядов на структуру порядка. Новая теоретическая позиция связана с «перемещением» системообразующего элемента от институтов и принципов интеграции к проблемам нормативного сознания и поведения человека. Нормативность является существенным свойством бытийственности институционального человека. Одновременно «норма» становится связующим звеном во взаимодействии ценностного и институционального человека. Норма, в отличие от института, охватывает более широкие сферы жизнедеятельности индивидов. Как элемент нормативной регуляции, норма не только отличается универсальностью в правовых, моральных отношениях между социальными субъектами, но и свойством проникать в ценностное сознание индивидов, признающих ее значимость. В этой связи способность индивида к институализации, которая проявляется в повторяющихся обстоятельствах, заставляет его надолго закреплять средствами культуры и права наиболее важные нормы и образы поведения, превращающиеся, по словам Т. Парсонса, в надлежащие мотивационные обязательства индивидов перед обществом¹. Первичность институционального человека к институциональному порядку может истолковываться весьма широко: от выяснения укоренившихся норм и привычек в институциональных отношениях бытового, семейного порядка до выдвижения в центр теоретической модели порядка индивида, преследующего собственные цели, способного посредством закона найти защиту от государственного вмешательства или реализовать свои жизненные интересы различными институциональными средствами, которые представляет ему общество.

Институциональный кризис в России начала 1990-х годов, ставший импульсом для становления национального общества риска, привел к бурному развитию институциональных теорий: институциональной экономической теории, институциональной политологии и социологии, которые имеют много общего с неоинституциализмом на Западе. В условиях изменяющейся российской реальности формируются особые механизмы институализации. В индивидуальном плане «человеку, поднявшемуся на новый уровень своего бытия, требуется институциональное закрепление соответствующих новых функций и типов действий»¹. Институализация как творение человека, выраженное в нормах, правилах, требованиях, выводит бытие отдельного индивида за пределы собственного самосознания и спонтанного действия, переводя в плоскость надындивидуальной жизни.

Выдвижение человека в центр институционального мира дает возможность преодолеть воздвигнутую познающим разумом «стену отчуждения» человека от социальных механизмов институализации, отказаться от взгляда на индивида только как на объект социальных, экономических, политических, религиозных порядков, структурирующих мир по объективным законам. Институализация как творение человека, выраженное в нормах, правилах, требованиях, по-разному разворачивается в философских исследованиях. Н. Элиас подчеркивает возможность индивидуального выбора нормативной регуляции с учетом социальной детерминированности такого выбора. «Для позиции отдельного человека внутри своего сообщества характерно именно то, что вид и величина пространства выбора, которое открывается отдельному индивиду, зависят от структуры общества и положения общественных дел в том человеческом объединении, в котором он живет и действует»². Обращая внимание на объективное существование индивидуального пространства выбора, философ указывает на наличие различных исторических форм этого институционального пространства человека. «В различных обществах, различных фазах и позициях одного и того же общества индивидуальное пространство выбора является разным по своему виду и размеру»³. Пространство институционального человека отличается исторической динамикой и, по мнению Н. Элиаса, зависит от социального статуса и властных полномочий, которыми он наделяется или добивается самостоятельно.

Установившаяся философская традиция исследовать природу институционального человека в его отношении к институциональным порядкам и социальным структурам при всей плодотворности страдает определенным схематизмом. Настаивая на социальных критериях завершенности такого человека, философская, социологическая, правовая методология чаще всего упускает из виду возможность создания образов институционального человека не только в связи с уровнями организованности социальных сообществ или распространяемых типичных действий, одобряемых системой, а через отношение с другими людьми. Обобщающим образом «Другого» может выступать оценивающий человек.

Образ такого человека и его бытия рассматривался в начале главы. Продолжая развивать обозначенную тему, можно отметить, что рационально или стихийно выстроенные индивидом образы порядка, выраженные в образах, символах и текстах, раскрывают внутреннюю сторону его бытия. Осмысление порядка в ценностном сознании проявляется в подвижной иерархии ценностей, в разных смысловых структурах, которые образуют феноменологические поля духовного пространства человека. Сразу же следует оговориться: способность людей по-разному оценивать окружающие их институты, стереотипы и стандарты жизни приводит к знаковой и смысловой пестроте феноменологических полей о ц е н и в а ю щ е г о ч е л о в е к а. Что ценно для одного в существующем порядке, может быть малосущественным для другого. Ценностные структуры произошедшего события надолго сохраняются в памяти одного участника и подвергаются амнезии в индивидуальной памяти другого, по-разному реализуются в психологических горизонтах индивидуального выбора норм и стандартов поведения. Разные ценностные установки усложняют или упрощают восприятие институциональных порядков, способствуют открытости или, наоборот, замкнутости внутренних и внешних форм проявления человеческой жизни. Бытийственность ценностного человека отличается временной протяженностью, рефлексией индивидуальной судьбы и выражает неповторимость проживаемой жизни. При разграничении системного и жизненного мира человека как родового существа представляется возможным провести сравнение ценностного человека и институционального человека. Социальный порядок непрерывно создает и преобразовывает институционального человека, осуществляет его социализацию и адаптацию к внешней среде, с ее обязательными предписаниями, идущими от государственных и правовых институтов; от социальных страт, общественных учреждений; кодов культуры. Установившиеся в конкретном обществе образы институционального человека выражают уровень устойчивости социальной системы, наличие открытых и закрытых полей в пространстве власти, пространстве стратов и пространстве личности.

Установившаяся философская традиция исследовать природу институционального человека в его отношении к институциональным порядкам и социальным структурам при всей плодотворности не в полной мере адекватна современной реальности. Настаивая на социальных критериях завершенности такого человека, философская, социологическая, правовая методология чаще всего упускает из виду возможность создания образов институционального человека не только в связи с уровнями организованности социальных сообществ или распространяемых типичных действий, одобряемых системой, но и через отношение к рискам, конфликтам. Попадая в сложные ситуации, требующие инновационных решений, институциональный человек постоянно сталкивается с проблемами, имеющими психологические, социальные последствия не только для него, но и для корпоративных структур, интересы которых он реализует. Как только установки, которыми руководствуется человек, перестают выполнять свойственные им нормативные функции, подвергаются девальвации и приходят в несоответствие с его внутренним и внешним миром, в институциональном бытии нарастает влияние негативных установок, основанных на чувствах страха, отчаяния, неверия, стремлений к внутреннему протесту «Я» против жесткого порядка, против символизирующих этот порядок правящих элит и политических лидеров. Бытийственный кризис институционального человека, вызванный внешними факторами или внутренней напряженностью духа, приводит к преобразованию сложившегося бытия, когда на смену беспрекословному выполнению требований институциональной среды приходит стремление самостоятельно оценить сложившуюся ситуацию, критически отнестись к корпоративным структурам, регулирующим уклад жизни. Иными словами, критические ситуации и индивидуальные проекты их решения изменяют институциального человека, активизируют его переход к ценностному бытию. В человеке усиливается борьба институционального и ценностного начал, духовная двойственность дополняется социально-деятельной, выражая сложность и неоднозначность жизненного пути человека в современном обществе риска. В этом обществе индивид все чаще стремится уклониться от правил игры, навязываемых порядком. Поведенческие практики, не вписанные в четкие представления о законности или преступности, усиливают неопределенность в структуре порядка. Непрерывно возникают ситуации, когда нарушение установленных норм становится более выгодным, чем их исполнение. Такие нарушения нарастают в экономической и социальной сферах. Увеличение несанкционированных практик связано с усложнением социального процесса, с неэффективностью действия институциональных правил. Институциональный человек оказывается перед правом выбора: следовать установленной норме или поступать в соответствии с собственными убеждениями. Оценивая различные ситуации с позиций внутреннего «Я», институциональный человек становится оценивающим, перемещается в духовные структуры ценностного бытия.

Ценностный человек в большей степени стремится к самостоятельности суждений и действий в мире институтов, норм и установленных стандартов, оценивая последние с точки зрения значимости для его жизни, убеждений или жизненных стратегий. Причем это оценивание может осуществляться не только на основе индивидуальных устремлений, но и с позиций принятых в обществе представлений о справедливом общественном устройстве, распространенных в сознании современников демократических ценностей, прогрессивных установок, признаваемых ценностным человеком. По своим качествам такой человек более динамичен, способен более активно реагировать на вызовы, идущие от окружающей экономической, политической, социальной среды.

Как только ценности, которыми руководствуется человек, перестают выполнять свойственные им нормативные функции, подвергаются девальвации и приходят в несоответствие с его внутренним и внешним миром, в ценностном бытии нарастает влияние негативных установок, основанных на страхе, чувстве отчаяния, неверия, усиливаются стремления к стихийному протесту против политического порядка. Бытийственный кризис оценивающего человека, вызванный внешними факторами или внутренней напряженностью духа, приводит к преобразованию сложившегося бытия, когда на смену ценностному человеку приходит институциональный человек, способный найти необходимые решения и стандарты поведения, способные управлять рискогенными и конфликтными ситуациями, возникшими в ценностном бытии. Нарисованная картина перемещений ценностных и институциональных начал в жизни человека схематична и отражает лишь самую общую тенденцию взаимовлияния смыслов и норм, свободы и ответственности, которые имеют реальное значение, прежде всего, в отношении к человеку, его жизненному миру.

Институциональный и ценностный человек выступают проекциями человека как родового существа. Институциональный человек раскрывается в пространстве должного, ценностный – в свободном пространстве, сотворенном человеческим разумом. Особенность человеческого существования заключается в том, что институциональный и ценностный человек живут в каждом из нас. Конфликт этих двух человеческих начал порождает страх, установившееся равновесие приводит к реализации гражданских качеств, творческому созиданию и радости жизни. Таким образом, границы ценностного бытия человека весьма подвижны. Ценности не могут выступать в качестве некоего универсального абсолюта, способного охватить человеческое бытие, в реальном мире они обретают все новые горизонты, и одним из них становится жизненное пространство человека.