9. Скептическая эпистемология против антикартезианства

Некоторые эпистемологи не пытаются отвергнуть скептицизм, исходя из доброго резона, что полагают его либо истинным, либо неопровергаемым. Их взгляды могут быть подытожены следующим образом: скептицизм является неизбежным результатом эпистемологического размышления и поэтому мы должны либо принять, что несовершенным образом обоснованные веры, которые всегда будут подвержены возможности ревизии в свете опыта, либо признать, что скептицизм, хоть и неопровергаем, не является важной в практическом аспекте вещью, и следовательно, мы можем жить, как большинство людей, просто игнорируя его.

Некоторые комментаторы Юма интерпретируют его в русле второго подхода, и поэтому он часто называется “юмовским” ответом на скептицизм.

Другие мыслители более воинственны по отношению к скептицизму. Среди них следует назвать Дьюи (1859-1852) и Виттгенштейна (1899-1951). Несмотря на существенные различия в других отношениях, эти два мыслителя разделяют один интересный взгляд, а именно, что скептицизм является результатом принятия картезианской отправной точки относительно личных данных индивидуального сознания. Если вместо нее, говорят они, мы начинаем с публичного мира - с рассмотрений фактов существенно публичного характера человеческой мысли и языка - возникает совсем другая картина.

Дьюи аргументировал, что картезианская модель делает эпистемический субъект просто пассивным воспринимателем опыта, подобно человеку, который в темноте смотрит на экран в кинотеатре. Но это, с его точки зрения, неверно, потому что мы на самом деле играем активную роль - мы актеры в этом мире, и наше приобретение знания есть результат такой активной деятельности.

Виттгенштейн оспорил саму согласованность картезианского подхода, аргументируя, что личный язык невозможен. Личный язык в смысле Виттгенштейна - это такой язык, который логически доступен только одному говорящему, язык, который нужен картезианскому субъекту для того, чтобы начать обсуждать его личный внутренний опыт. Его аргумент таков: язык есть управляемая по правилам активность, и человек преуспевает в языке, если он следует правилам использования выражений языка. Но одиночный потенциальный пользователь языка не был бы способен выразить различие между действительным следованием правилам и верой, что он делает это. Поэтому язык, на котором он говорит, не может быть логически личным для него; он должен разделять его с другими. В самом деле, Виттгенштейн аргументирует, что язык может быть только освоен в публичной сфере (он уподобляет изучение языка тренировке животных; изучать язык значит имитировать лингвистическое поведение учителей этому языку), что говорит против идеи, что картезианский проект возможен даже в принципе.

Антискептические возможности аргумент от личного языка не были видны достаточно явно и самому Виттгенштейну. В заметках о скептицизме и знании, сделанных в последние месяцы его жизни, - позднее опубликованных под названием О Достоверности (1969) - он предлагает ответ на скептицизм, который знаменует возвращение к более традиционному подходу, весьма похожим на подход Канта и Юма. Он состоит в том, что есть вещи, которые мы должны принять для того, чтобы совладать с обычными способами мышления и языка. Такие суждения, как существование внешнего мира, или о его более раннем существовании мира, просто не могут быть открыты сомнению; нам невозможно задавать такие вопросы. Не можем мы утверждать и то, говорит Виттгенштейн, что мы знаем их, поскольку знание и сомнение идут рука об руку, так что знание может быть только там, где есть сомнение, и наоборот.

Суждения, в которых мы не можем сомневаться, образуют “леса” для наших обычных мыслей и разговора, - или (Виттгенштейн часто меняет свои метафоры) - они подобны руслу и берегам реки, вдоль которых течет поток обыденной мысли. В этом смысле веры, которые пытается оспорить скептицизм, не подлежат переговорам; это обстоятельство кончает со скептицизмом.

Эти мысли являются весьма перспективными, пока они находятся в русле идей Юма и Канта, но одна из проблем, которые возникают в связи с виттгенштейновской манерой их преподнесения, состоит в том, что он использует фаундалистские концепции в описании соотношения “грамматических” суждений к обычным суждениям, но отвергает фаундализм как таковой, и в некотором смысле допускает определенную версию релятивизма - берега и русло могут быть, говорит он, стерты по ходу времени. Но релятивизм есть скептицизм в другом обличье - и ,на самом деле, наиболее мощной и беспокоящей формой скептицизма, потому что это взгляд, согласно которому знание и истина относительны в зависимости от времени, пространства, культурного и познавательного контекста: знание и истина, таким образом, понимаются не как знание и истина.

Заключительные замечания

Здесь стоит подчеркнуть пару замечаний, которые делались выше. Во-первых, дебаты вокруг определения “знания” - дело побочное. Обоснование утверждений знания в естественных науках, социальных науках, и праве - вот что должно делаться в качестве реальной работы в эпистемологии. Это относится только к эмпирическим наукам. А что в отношении этики или математики? Нет гарантии - да и не может быть - что в высшей степени общие вещи относительно обоснования и знания приложимы вездесущим образом ко всем этим конкретным областям. “Обоснование” является просто некоторым “местом” для конкретных концепций в каждой области знания. Именно поэтому попытки создания неограниченной общей концепции обоснования безнадежно тонет в контрпримерах.

Во-вторых, мало что в литературе по современному скептицизму производит впечатление, что его природа понята правильно. Скептицизм определяет одну из центральных проблем в эпистемологии, а именно, необходимость демонстрации того, как возможно обоснование веры. Это делается путем такого ответа скептицизму: скептические рассмотрения не поражают наши лучшие эпистемические предприятия в той или иной специфической области. Неявными в этой характеристике являются две важные вещи: во-первых, скептицизм наилучшим образом понимается как вызов, а не как утверждение о том, что знаем или не знаем нечто, и во-вторых, наилучшим способом ответа на скептицизм является не попытки отвергнуть скептицизм путем пошаговой аргументации, а демонстрация того, как мы приходим к обоснованию того, во что мы верим. Как-то случилось так, что эти два момента, бывшие ясными нашим предшественникам, были впоследствии утеряны из виду.

 

Вопросы для дискуссии:

1. Насколько важно иметь определение знания?

2. Если предложение ложно, можно ли обоснованно верить в него?

3. Почему “примеры Гетье” представляют трудности для погрешимого объяснения знания?

4. Могут ли другие состояния, кроме веры, дать основания знания?

5. Если есть другие фундаментальные веры, как они соотносятся с зависимыми от них верами?

6. Является ли вера является обоснованной, если она согласуется с уже принятым множеством вер? Имеем ли мы адекватное понимание понятия согласованности?

7. Состоит ли обоснование во внутренних отношениях среди вер?

8. Может ли вера быть обоснованной для человека, который не имеет познавательного доступа к тому, что обосновывает веру?

9. Является ли знание “подходяще причиняемой истинной верой”?

10. Если нет достоверности, может ли быть знание?

11. Должны ли мы искать единое объяснение веры, или же для каждой отдельной области эпистемологические вопросы следует ставить по отдельности?

12. Какова роль скептицизма в философии?

13. Как мы можем отличить методы исследования, которые могли бы дать подлинное знание, от методов, которые могут только углубить наше невежество?

14. Наши утверждения знания иногда приводят к ошибке, даже если мы не знаем об этом. Подрывает ли это обоснование наших утверждений знания?

15. Как отличить состояние бодрствования от состояния сновидения?

16. Не может ли опыт, который я имею о мире, иметь другое происхождение, если я не способен доказать, что это так?

17. Могут ли свойства, посредством которых мы определяем присутствие объектов, быть описаны отдельно от того, что они являются объектом восприятия?

18. Не представляем ли мы людей, на которых надет непроницаемый шлем, так что мы не можем проверить, является ли доставляемая им информация верным представлением внешнего мира?

19. Могут ли скептические аргументы, по отдельности неправдоподобные, требовать серьезного ответа?

20. Какова важность различения методологического и проблематичного скептицизма?

21. Может ли эпистемология дать объяснения способа субъективного знания от первого лица? Возможны ли другие способы знания?

22. Если скептицизм открывает пропасть между основанием утверждения знания и самим утверждением, то что лучше - перекинуть мост через пропасть или закрыть проход?

23. Является ли опыт и реальность одним и тем же?

24. Можем ли принять роль контрфактических суждений в феноменалистском описании физических объектов?

25. Что следует из того, что мы начинаем наше объяснение знания с внешнего мира, а не с личных данных индивидуального сознания?

26. Показывает ли “аргумент личного языка” невозможность картезианского проекта?

27. Если есть суждения, которые просто не подвержены сомнению, как можно идентифицировать их? Как они соотносятся с суждениями, в которых мы можем сомневаться?

16