Из истории языкознания

Языкознание как наука о языке зародилось в глубокой древ­ности (предположительно на Древнем Востоке, в Индии, Ки­тае, Египте). Сознательное изучение языка началось с изобрете­ния письменности и появления особых языков, отличных от разговорных.

Первоначально наука о языке развивалась в рамках частного языкознания, что было вызвано необходимостью обучения пись­менному языку. Первым теоретическим опытом описания языка была грамматика санскрита индийского ученого Панини (V—IV вв. до н.э.), которая называлась «Восьмикнижие». В ней устанавли­вались нормы санскрита, единого литературного языка Древней Индии, и давалось точное описание языка священных текстов (Вед). Это было наиболее полное, хотя и предельно сжатое (чаще всего в виде таблиц), описание орфографии, фонетики, морфо­логии, морфонологии, словообразования и элементов синтакси­са санскрита. Грамматику Панини можно назвать порождающей грамматикой, так как она в известном смысле учила порождению речи. Давая в качестве исходного материала список в 43 слога, ученый излагал систему правил, позволяющих строить из этих слогов слова, из слов — предложения (высказывания). Граммати­ка Панини до сих пор считается одним из самых строгих и пол­ных описаний санскрита. Она обеспечивала сохранение ритуаль­ного языка в его традиционной форме, учила образовывать формы слова от других слов, способствовала достижению ясности и крат­кости описания. Сочинение Панини оказало существенное вли­яние на развитие языкознания в Китае, Тибете, Японии (в китай­ском языкознании долгое время основным направлением была фонетика), а позднее, когда европейская наука познакомилась с санскритом, — и на всю европейскую лингвистику, особенно на сравнительно-историческое языкознание.

Прикладной характер древнего языкознания проявился и в интересе к толкованию значений слов. Первый толковый словарь «Эр я», над которым работало несколько поколений уче­ных, появился в Китае (III—II вв. до н.э.). В этом словаре дава­лось систематизированное толкование слов, встречающихся в памятниках древней письменности. В Китае же в начале нашей эры появился и первый диалектный словарь.

Европейская лингвистическая, а точнее грамматическая, тра­диция зародилась в Древней Греции. Уже в IV в. до н.э. Платон, описывая грамматику греческого языка, вводит термин techne xrammatike (буквально 'искусство письма'), определяющий основные разделы современной лингвистики (отсюда происходит и современный термин «грамматика»). И сегодня европейская грамматическая наука активно использует греческую и латинс­кую терминологию.

Грамматическое и лексикографическое направление частно­го языкознания было ведущим в науке о языке в античной язы­коведческой традиции, в средневековой Европе и особенно на Востоке. Так, в частности, в IV в. в Риме появляется «Граммати­ческое руководство» Элия Доната, прослужившее учебником латинского языка более тысячи лет. Овладение этой граммати­кой как символом премудрости, образцом правильности речи сч италось верхом учености, и латынь на долгое время становит­ся самым изучаемым языком.

В VIII в. арабский филолог Сибавейхи создает первую дошед­шую до нас классическую грамматику арабского языка, который дли мусульманского мира был своеобразной «латынью». В этом обширном труде (он назывался «Аль-Китаб», т.е. «Книга») уче­ный излагал учение о частях речи, о словоизменении имени и глагола, об их словообразовании, описывал те фонетические из­менения, которые происходят в процессе образования грамматических форм, говорил об особенностях артикуляции тех или иных звуков, их позиционных вариантах.

На Востоке же к X в. формируется понятийный аппарат и терминология лексикологии, которая выделяется в само стоятельную научную дисциплину. Об этом свидетельствуют работы арабского ученого Ибн Фариса («Книга о лексических нормах», «Краткий очерк о лексике»), в которых впервые поднимается вопрос об объеме словарного состава арабского языка, дается их законам и обычаям. Против этих двух точек зрения в диалоге выступает Сократ, который говорит, что связь между предметом и его именем сначала не была случайной, однако со временем она утратилась в языковом сознании носителей языка, и связь слова с предметом была закреплена общественной традицией, обычаем.

Античная теория именования видела в слове упорядочиваю­щее мир разумное начало, помогающее человеку в сложном про­цессе постижения мира. Согласно этому учению, из слов склады­ваются предложения, поэтому слово рассматривается и как часть речи, и как член предложения. Наиболее ярким представителем античной грамматической традиции является Аристотель (384— 322 гг. до н.э.). В своих сочинениях («Категории», «Поэтика», «Об истолковании» и др.) он изложил логико-грамматическую кон­цепцию языка, для которой было характерно нерасчлененное вос­приятие синтаксических и формально-морфологических харак­теристик единиц языка. Аристотель был одним из первых античных философов, кто развил учение о частях речи (и выде­лил имя и глагол как слова, выражающие субъект и предикат суж­дения) и синтаксисе простого предложения. Дальнейшая разра­ботка этих проблем велась учеными Древней Стой, крупнейшего философского и лингвистического центра Греции (т.н. стоиками)', которые усовершенствовали аристотелевскую классификацию ча­стей речи и заложили основы теории семантического синтакси­са, активно развивающейся в настоящее время.

Своей вершины философское изучение языка достигает в XVI— XVII вв., когда остро осознается потребность в средстве межнацио­нального и научно-культурного общения. Развитие языкознания в этот период проходит под знаменем создания т.н. грамматики фи­лософского языка, более совершенного, чем любой естественный язык. Рождение этой идеи было продиктовано самим временем, нуждами и трудностями межъязыкового общения и обучения.

Основателем школы считается Зенон из Китиона на Кипре (ок. 336—264 гг. до н.э.). Не удовлетворенный учениями древнегреческих философских школ (в частности, платоновской Академии), Зснои основал свою собствен­ную школу в "узорчатом портике" (греч. stoa 'портик'), от которого она и получила свое название.

В трудах западноевропейских ученых Ф. Бэкона (1561—1626), Р. Де­карта (1596— 1650) и В. Лейбница (1646—1716) обосновывается про­ект создания единого для всего человечества языка в качестве совершенного средства общения и выражения человеческих знаний. Так, в частности, Ф. Бэкон в своем сочинении «О достоинствах и усовершенствовании наук» выдвинул идею написания своеобраз-нойй сравнительной грамматики всех языков (или по крайней мере индоевропейских). Это, по его мнению, позволило бы выявить сход­ства и различия между языками, а впоследствии создать на основе выявленных сходств единый для всего человечества язык, свободный от недостатков естественных языков, являющийся своеобраз­ной "библиотекой" человеческих знаний, т.е., по сути дела, речь шла о разработке языка типа эсперанто как совершенного средства общения. Со сходной идеей создания единого философского язы­ка выступил и Р. Декарт. Этот язык, по мнению Р. Декарта, должен обладать определенной суммой понятий, которые позволяли бы путем различных формальных операций получать абсолютное знание, поскольку система человеческих понятий может быть сведена к сравнительно небольшому числу элементарных единиц. Истинность этого знания, по его мнению, гарантировалась философским характером языка. Грамматическая система такого языка должна быть довольно простой: он должен иметь только один способ спря­жения, склонения и словообразования, а неполные или неправильные формы словоизменения в нем должны отсутствовать, т.е. и здесь речь шла о конструировании всеобщего искусственного языка. Сходная идея лежала в основе концепции В. Лейбница, предложив­шего проект создания универсального символического языка. Этот язык представлялся ему как "алфавит человеческих мыслей", ибо к нему может быть сведено все многообразие понятий. В. Лейбниц полагал, что все сложные понятия состоят из простых «атомов смыс­ла» (так же, как все делимые числа являются произведением неде­лимых), например, "существующее", "индивидуум", "я", "этот", "некоторый", "всякий", "красное", "мыслящее" и т.п. Комбина­ция этих «атомов смысла» позволит выражать сложнейшие абст­рактные материи. Рассуждения поэтому он предлагал заменить вы­числениями, используя для этих целей специальный формализо­ванный язык. Первые девять согласных он предлагал обозначить цифрами с 1 по 9 (например, b=l, c=2, d=3 и т.д.), а комбинациями цифр — другие согласные. Гласные же он предлагал передавать де­сятичными разрядами (например, а=10, е=100, i= 1000 и т.д.). Идеи В. Лейбница и сам проект формализованного языка дали толчок развитию символической логики и в дальнейшем оказались полез­ными в кибернетике (в частности, в конструировании языков ма­шин), а идея создания специального семантического языка (состо­ящего из "атомов простых смыслов") для описания значения слов стала общим местом многих современных семантических теорий (например, теории семантических примитивов А. Вежбицкой).

Логический подход к языку как способ познания его уни­версальных свойств получил продолжение в рационалистичес­ких концепциях языка, лежащих в основе грамматики Пор-Рояль, названной по имени одноименного аббатства. Опираясь на логические формы языка, выявленные Аристотелем (поня­тие, суждение, сущность и т.д.), авторы «Всеобщей рациональ­ной грамматики» (ученые монахи монастыря Пор-Рояль, пос­ледователи Р. Декарта — логик А. Арно (1612—1694) и филолог К. Лансло (1612—1695) доказывали их универсальность для мно­гих языков мира, так как за многообразием языков стоят еди­ные для всех мыслящих существ структуры и логические зако­ны. Грамматика, основанная на категориях логики (поскольку грамматические категории воплощают логические, так как фор­мы языка являются средством воплощения форм мысли), дол­жна быть, по их мнению, универсальной, как универсальна сама логика. Красноречиво и само название этой грамматики: «Все­общая рациональная грамматика, содержащая основы искус­ства речи, которые изложены ясным и простым языком; логи­ческие основы всего того, что есть общего между всеми языками, и главные различия между ними, а также многочис­ленные новые замечания по французскому языку». Привлекая материалы латинского, древнееврейского, греческого, француз­ского, итальянского, испанского, английского, немецкого язы­ков, ученые исследовали природу слов (характер их значений, способы образования, отношения с другими словами), выяви­ли принципы структурной организации этих языков, опреде­лили номенклатуру общих грамматических категорий, дав описание каждой из них, установили соотношение категорий язы­ка и логики, представив тем самым научное осмысление есте­ственного языка через многообразие языков мира. Опираясь на законы логики (которые являются едиными для всего чело­вечества), авторы стремились найти и единые, универсальные для всех языков правила функционирования их грамматичес­кого строя, которые не зависят ни от времени, ни от простран­ства. Выявив "рациональные основы, общие для всех языков" (т.е. универсальные инварианты их значений — лексических и грамматических) и "главные различия, которые в них встречают­ся" (т.е. своеобразие этих языков в организации их грамматичес­кой системы), эта грамматика сыграла важную роль в осмысле­нии общих законов строения языка, положила начало общему языкознанию как специальной научной дисциплине. Осозна­ние факта множественности языков и их бесконечного разно­образия послужило стимулом к разработке приемов сравнения и классификации языков, к формированию основ сравнительно-исторического языкознания. Грамматика реально доказала, что языки можно классифицировать самыми различными спо­собами — и с точки зрения их материального сходства и разли­чия (т.е. сходства и различия в материальном выражении зна­чащих элементов языка), и с точки зрения их семантического сходства и различия. Однако, рассматривая язык как выраже­ние "неизменных логических категорий", авторы этой грамма­тики абсолютизировали принцип неизменности языка и оста­вили без внимания принцип языковой эволюции. Вместе с тем идеи универсальной грамматики нашли свое дальнейшее раз-питие в области лингвистического универсализма и типологии языков, занимающихся изучением языковых универсалий.

В рамках общей теории языка формируется и сравнитель­но-историческое языкознание, в котором сравнение языков яв­ляется методом, а исторический подход к языку — главным принципом исследования. Корни его уходят в глубокую древ­ность: первые наблюдения над родством языков, в частности, древнееврейского и арабского, встречаются в еврейском язы­кознании в сочинении Исаака Баруна «Книга сравнения ев­рейского языка с арабским» (XII в.). В XVI в. появляется работа французского гуманиста Г. Постеллуса (1510—1581) «О родстве языков», в которой доказывалось происхождение всех языков из древнееврейского. В том же XVI в. голландский уче­ный И. Скалигер (1540—1609) пишет трактат «Рассуждение о языках европейцев», в котором, проводя сравнение имен Бога в европейских языках, пытается классифицировать языки, выделяя четыре большие группы генетически не связанных языков (латинская, греческая, тевтонская (германская), сла­вянская) и семь малых групп языков-матерей, которые фор­мируют албанский, татарский, венгерский, финский, ирлан­дский, бриттский, баскский. Эти выводы, однако, вскоре были опровергнуты литовским ученым М. Литуанусом, который на­шел около 100 слов, обнаруживающих сходство литовского языка с латинским языком.

В становлении сравнительно-исторического языкознания ог­ромное значение имело знакомство европейских ученых с санс­критом и обнаружение в нем поразительных лексических и грам­матических совпадений со многими европейскими языками. Первые сведения об этом "священном языке браминов" в Евро­пу занес итальянский купец Ф. Сассети, который обнаружил уди­вительное сходство санскрита с итальянским языком. В своих «Письмах из Индии» он высказывает предположение о родстве санскрита с итальянским и приводит в качестве доказательства следующие примеры: санскр. dva — ит. due; санскр. tri — ит. tre; санскр. sarpa 'змея' -* ит. serpe. Позднее, уже в XVIII в., английс­кий востоковед У. Джоунз (1746—1794), изучив санскрит и обна­ружив ошеломляющее сходство с ним не только в лексике, но и в грамматическом строе европейских языков, приходит к идее о существовании праязыка. "Санскрит, каким бы ни был его воз­раст, имеет поразительную структуру; он совершеннее греческо­го, богаче латинского и превосходит оба этих языка по утончен­ной изысканности. И однако в его глагольных корнях и в грам­матических формах обнаруживается отчетливое сходство с этими двумя языками, которое не могло возникнуть случайно; оно на­столько сильно, что ни один языковед при исследовании всех трех языков не может не прийти к выводу, что они произошли из одного источника, который, по-видимому, уже не существует".' Эта гипотеза поставила сравнительно-историческое языкоз­нание на новую основу. Начинается активный поиск праязыка и "пранарода", истоков и форм жизни единого для всего человече­ства общества предков. В 1808 г. немецкий ученый Ф. Шлегель (1772—1829) издает свою книгу «О языке и мудрости индийцев», в которой, объясняя родство санскрита с латинским, греческим, персидским и германскими языками, говорит о том, что санск­рит является тем источником, из которого возникли все индоев­ропейские языки. Так постепенно формируются идеи сравнитель­но-исторического языкознания. Укреплению этих идей во многом способствовали и достиже­ния естественных наук. Используя огромный, накопленный к это­му времени материал, естествознание впервые предложило клас­сификации животного и растительного мира, в которых учитыва­лось все его многообразие. Это не могло не натолкнуть на мысль, что за всеми этими видами и подвидами животных и растений скры­вается некое внутреннее единство, некий архетип, из которого объясняется развитие всех засвидетельствованных видов, изменя­емость форм которых осмыслялась как причина их многообразия.

Таким образом, сравнительно-историческое языкознание получило поддержку и со стороны естественных наук.

В основе сравнительно-исторического изучения языков ле­жали следующие принципы:

1) каждый язык имеет свои отличительные признаки, выде­ляющие и противопоставляющие его другим языкам;

2) выявить эти признаки можно путем сравнительного изу­чения языков;

3) сравнительный анализ обнаруживает не только различия, но и родство языков;

4) родственные языки формируют языковую семью;

5) различия родственных языков — результат их историчес­ких изменений;

6) фонетическая система языка изменяется быстрее других языковых систем; фонетические преобразования в рамках одной языковой семьи осуществляются со строгой последовательнос­тью, не знающей исключений.

У истоков сравнительно-исторического языкознания стояли немецкие ученые Ф. Бопп (1791-1867), Я. Гримм (1785-1863), датский Р. Раск (1787-1832) и русский А.Х. Востоков (1781-1864), разработавшие принципы и методы сравнительно-исторического изучения как живых, так и мертвых языков. В работах, создан­ных ими («Система спряжения в санскрите в сравнении с гре­ческим, латинским, персидским и германскими языками» и «Сравнительная грамматика индогерманских языков» Ф. Боппа, «Исследование происхождения древнесеверного или ислан­дского языка» Р. Раска, четырехтомная «Немецкая грамматика» Я. Гримма, «Рассуждение о славянском языке, служащее введе­нием к грамматике сего языка, составляемой по древнейшим оного письменным памятникам» А.Х. Востокова), обосновыва­лась необходимость изучения исторического прошлого языков, доказывалась их изменяемость во времени, устанавливались за­коны их исторического развития, выдвигались критерии опре­деления языкового родства.

Так, в частности, Ф. Бопп одним из первых отобрал и систе­матизировал генетически общие корневые элементы индоевро­пейских языков. В зависимости от особенностей структуры кор­ня он различал три класса языков: языки без настоящих корней, т.е. без корней, способных к соединению, а потому и без грам­матики (китайский язык); языки с односложными"глагольными и местоименными корнями, способными к соединению, а по­тому имеющими свою грамматику (индоевропейские языки), причем соответствие языков в системе флексий является, по мысли Ф. Боппа, гарантией их родства, так как флексии обычно не заимствуются; языки с двусложными глагольными корнями, состоящими из трех согласных, внутренняя модификация кор­ня позволяет образовывать грамматические формы (семитские языки). Именно Ф. Боппу наука обязана разработкой методики сравнения форм родственных языков, интерпретацией самого феномена родства языков и созданием первой сравнительно-исторической грамматики индоевропейских языков.

По мнению Р. Раска, язык является средством познания проис­хождения народов и их родственных связей в далекой древности. При этом основным критерием родства языков, с его точки зрения, является грамматическое соответствие как наиболее устойчи­вое, что касается лексических соответствий, то они, считает Р. Раек, являются в высшей степени ненадежными, так как слова часто пе­реходят из одного языка в другой независимо от характера проис­хождения этих языков. Грамматический же строй языка является более консервативным. Язык, даже смешиваясь с другим языком, практически никогда не заимствует у него формы спряжения или склонения, а наоборот, скорее сам теряет свои собственные формы (английский язык, например, не воспринял форм склонения и спряжения французского языка или скандинавских, но, наоборот, вследствие их влияния сам утратил многие древние англосаксонс­кие флексии). Отсюда он делает вывод: язык, имеющий наиболее богатую формами грамматику, является наиболее древним и близ­ким к первоисточнику. Другим, не менее важным критерием язы­кового родства, Р. Раек считал наличие у сравниваемых языков ряда закономерных звуковых переходов, примером которых может слу­жить комплекс взаимосвязанных фонетических изменений при образовании смычных согласных в германских языках из соответ­ствующих индоевропейских звуков. Позднее Я. Гримм назовет это явление законом первого германского передвижения согласных. Сущность этого закона заключается в том, что а) древнеиндийс­ким, древнегреческим и латинским смычным глухим согласным р, t, к в общегерманском праязыке соответствуют глухие щелевые согласные/ th, h; б) древнеиндийским звонким придыхательным согласным bh, dh, gh соответствуют общегерманские звонкие не­придыхательные b, d, g; в) древнеиндийским, древнегреческим и латинским звонким смычным согласным b, d, g соответствуют об­щегерманские глухие смычные согласные/?, t, к. Благодаря откры­тию этого закона языкознание сделало шаг вперед к превращению в точную науку. В историю языкознания Я. Гримм вошел не только как автор закона первого германского передвижения согласных, но и как создатель первой сравнительно-исторической грамматики германских языков, так как его четырехтомная «Немецкая грамма­тика» была посвящена реконструкции внутренней истории герман­ских языков.

Воссозданием истории языков, но уже славянских, занимал­ся и А.Х. Востоков, который в отличие от Р. Раска считал, что при установлении степени родства языков можно учитывать и данные лексики, в частности, общность семантики определен­ных лексических классов слов, поскольку эти лексические клас­сы (такие, например, как названия человека, частей его тела, тер­мины родства, местоимения и числительные, глаголы движения, междометия) относятся к самому древнему пласту словарного состава языка, и сходство в семантике этих слов является вер­ным доказательством родства языков. А.Х. Востоков так же, как и Я. Гримм, полагал, что сравнивать следует не только разные языки, но и разные стадии развития одного языка: именно та­кое сравнение позволило ему установить звуковое значение осо­бых букв старославянского и древнерусского языков, называе­мых юсами, — ж и а, обозначавших носовые звуки.

Благодаря работам этих ученых в языкознании сформировал­ся сравнительно-исторический метод изучения языков, который основывался на установлении закономерных звуковых соответ­ствий, выявлении общности в определенных классах лексики, в корнях и особенно во флексиях сравниваемых языков.

Сравнительно-исторический подход к изучению языков спо­собствовал разработке их генеалогических классификаций. Пер­вым лингвистом, предложившим такую классификацию, был немецкий ученый А. Шлейхер (1821—1868). Отвергая возмож­ность существования единого праязыка для всех языков мира, он выдвинул идею исторического родства родственных языков. Языки, происходящие из одного языка-основы, образуют язы­ковой род (или «языковое древо»), который делится на языко­вые семьи. Эти языковые семьи дифференцируются на языки. Отдельные языки распадаются далее на диалекты, которые с те­чением времени могут обособляться и превращаться в самосто­ятельные языки. При этом Шлейхер полностью исключал воз­можность скрещивания языков и диалектов. Задача лингвиста, — считал он, — заключается в том, чтобы на основе поздних форм существования языка реконструировать формы языка-основы.¹ Таким языком-основой для многих европейских языков был «об щеиндоевропейский праязык», прародина которого, по мнению Л. Шлейхера, находилась в Средней Азии. Увлеченный задачей реконструкции этого языка, он даже пишет басню на индоевропейском праязыке, которая называлась «Овца и кони»: G^werei owis k*esyo wlhna ne est ekwons espeket oinom ghe g^wrum woghom (буквально: холм) ¹ .

Ближе всего (и тер­риториально, и в языковом отношении) к индоевропейскому языку, согласно А. Шлейхеру, стояли санскрит и авестийский язык. Индоевропейцы, двинувшиеся на юг, положили начало греческому, латинскому и кельтскому языкам. Индоевропейцы, ушедшие с прародины северным путем, дали начало славянским языкам и литовскому. Ушедшие дальше всех на запад предки гер­манцев положили начало германским языкам. Иллюстрируя про­цесс распада индоевропейского праязыка, он предложил следу­ющую схему родословного древа индоевропейских языков: индо-европейский праязык: славо-германские: арио-греко-итало-кельтский, славо-литовский; германские: арийский, греко-итало-кельтский; славянские: литовский, иранский, индийский, греческо- итало-албанский, кельтский, италийский кельтский; (на овца чей шерсть не существовать кони увидела один тяжелая повозка: "Овца, на которой не было шерсти, заметила на холме несколько коней, один из которых вез тяжелую повозку"); weghontm oinom-kwe megam bhorom oinom-kwe ghmenm oku bherontm (буквально: тащащий один также боль­шой груз один также человек быстро несущий: "другой тащил большой груз, а третий быстро нес седока); owis nu ekwomos ewewk^wet: "Ker aghnutoi moi ekwons agontm nerm widentei" (буквально: овца сейчас кони сказала: "Сер­дце болит у меня кони управляемые человек видеть": "Овца сказала ко­ням: "Мое сердце разрывается, когда я вижу, что человек управляет лошадь­ми"); ek'wostu ewewk^wont: "Kludhi oweikerghe aghnutoi nsmei widntmos: ner, potis" (буквально: кони тогда сказали: "Послушай овца сердце болит у нас видя человек хозяин": "Кони сказали: "Послушай, овца, наши сердца раз­рываются, когда мы видим, что человек, хозяин"); owiom i wlhnam sebhi gwermom westrom kwrneuti. Neghi owiom wlhna esti (буквально: овечья шерсть он себе теплая одежда делает. И нет из овцы шерсть есть: "шьет из овечьей шерсти для себя теплую одежду. А шерсти у овцы нет"); tod kekluwos owis agrom ebhuget (буквально: это услышав овца поле убежала: "Услышав это, овца убежала в поле"). — Атлас языков мира. М., 1998, с. 27.

На основе теории «родословного древа» А. Шлейхер делает следующие выводы:

1) праязык по своей структуре был более простым, нежели его языки-потомки, отличающиеся сложнос­тью и разнообразием форм; 2) языки, относящиеся к одной и той же ветви родословного древа, ближе друг к другу в языковом отношении, чем к языкам других ветвей; 3) чем восточнее живет индоевропейский народ, тем более древним является его язык, чем западнее — тем больше в языке новообразований и тем мень­ше у него сохранилось старых индоевропейских форм (приме­ром может служить английский язык, который утратил древние индоевропейские флексии и саму систему склонения). Эти вы­воды, однако, не выдерживали критики с точки зрения реаль­ных фактов индоевропейских языков: языки-потомки по коли­честву звуков или грамматических форм часто оказываются более простыми, чем праязык; одинаковые фонетические процессы могли охватывать языки, принадлежащие к разным ветвям ро­дословного древа; даже в санскрите, признанном эталоне древ­него языка, имеется немало новообразований; кроме того, ин­доевропейские языки уже в глубокой древности вступали между собой в контакты, а не были обособлены друг от друга, как пы­тался доказать А. Шлейхер, отрицая возможность скрещивания языков и диалектов.

Неприятие шлейхеровской теории вызвало появление новых гипотез происхождения языков. Одной из таких гипотез была «теория волн» ученика А. Шлейхера И. Шмидта (1843—1901). В своей книге «Отношения родства между индоевропейскими язы­ками» он доказывает, что все индоевропейские языки связаны между собой цепью взаимных переходов, поскольку не существу­ет ни одного языка, свободного от скрещиваний и влияний, яв­ляющихся причиной языковых изменений. Шлейхеровской те­ории последовательного дробления индоевропейского праязыка Шмидт противопоставил теорию постепенных, незаметных пе­реходов между не имеющими четких границ диалектами прая­зыка. Эти переходы распространяются концентрическими кру­гами, «волнами», становясь все более и более слабыми по мере удаления от центра возникновения новообразований. Однако эта теория также имела свои недостатки, в частности, она не оставляла в истории языкознания без внимания вопрос о диалектном своеобразии языков, входя­щих в индоевропейскую языковую общность.

Параллельно со сравнительно-историческими исследованиями продолжает развиваться общее и теоретическое языкознание, про­исходит формирование новых направлений в изучении языка. Так, в частности, в недрах сравнительно-исторического языкознания зарождается психологическое направление, основателями которо-го явились немецкие ученые В. Гумбольдт (1767—1835), Г. Штейнпин» (1823-1899), российский философ-лингвист А.А. Потебня (1835—1891). В своих работах они пытались выяснить принципы эволюционного развития языка, вопросы соотношения языка и мышления, языка и ментальности народа. Лингвистическая кон­цепция В. Гумбольдта основывалась на антропологическом подхо­де к языку, в соответствии с которым изучение языка должно вестись в тесной связи с сознанием и мышлением человека, его духовно-практической деятельностью. Язык, по Гумбольдту, живая деятельность человеческого духа, это энергия народа, исходящая из его глубин. В своей работе «О различии строения человеческих я зыков и его влиянии на духовное развитие человечества» он выдвинул идею взаимосвязи языка, мышления и духа народа. Язык является средством развития внутренних сил человека, его чувств и мировоззрения, он посредник в процессе «превращения внешнего мира в мысли людей», так как способствует их самовыражению и взаимопониманию. В трактовке В. Гумбольдта, в языке осуществ­ляются акты интерпретации мира человеком, поэтому разные язы­ки являются различными мировидениями («Слово — это отпеча­ток не самого предмета, а его чувственного образа в нашей душе»). Каждый язык, обозначая явления и предметы внешнего мира, фор­мирует для говорящего на нем народа собственную картину мира. Отсюда его утверждение «язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык». Языкознание поэтому должно стремиться к «тщатель­ному исследованию разных путей, какими бесчисленные народы решают всечеловеческую задачу постижения объективной истины путем языков»'. Развивая идеи В. Гумбольдта, представители психологического направления рассматривали язык как феномен психологического состояния и деятельности человека. Язык, по мнению А.А. Потебни, это поток непрерывного словесного твор­чества, а потому это средство выявления индивидуальной пси­хологии говорящего. Отсюда стремление изучать язык в его ре­альном употреблении, опираясь прежде всего на социальную психологию, фольклор, мифологию, обычаи народа, находящие свое выражение в различных речевых формах (пословицах, по­говорках, загадках). (Гумбольдт фон В. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества // В. фон Гумбольдт. Избранные труды по языкознанию. М., 1984, с. 68—69).

Осознание слабых сторон психологического направления (и, прежде всего излишнего преувеличения роли психологических факторов в языке, сведения сути языка к речи, к выражению индивидуальных состояний души человека) способствовало развитию новых подходов к изучению языка. В 80-ых гг. XIX в. оформляется течение младограмматизма, сторонники которого выступали с резкой критикой старшего поколения лингвистов. Именно за эту критику зачинателей нового направления — моло­дых немецких ученых Ф. Царнке, К. Бругмана, Г. Пауля, А. Лескина, И. Шмидта и др. — назвали младограмматиками, а отста­иваемое ими течение — младограмматическим. Концепция мла­дограмматиков в наиболее полном и последовательном виде изложена в книге Г. Пауля «Принципы истории языка». Мла­дограмматики отказались, прежде всего, от философской кон­цепции изучения языка, полагая, что языкознание вступило в исторический период развития. Единственно научным прин­ципом лингвистического анализа провозглашался историчес­кий. Разделяя идеи о психологической природе языка, пред­ставители этого направления отвергали этнопсихологию как научную фикцию, признавая единственно реальной речь ин­дивида. Отсюда их призыв изучать не абстрактный язык, а речь говорящего человека. Пристальное внимание младограммати­ков к фактам речевой деятельности способствовало развитию интереса к народным говорам и диалектной речи. Исследуя физиологию и акустику звуков речи, младограмматики выде­лили фонетику в особый раздел языкознания. Это в значитель­ной степени помогло осмыслить орфографию древнейших па­мятников, соотнести написание с реальным звуковым значением. Не отрицая динамику языкового развития, младограм­матики сводили его, в сущности, к двум явлениям — регулярным звуковым изменениям (или фонетическим законам) и к измене­ниям по аналогии. Фонетические законы развития языка харак­теризуются, по их мнению, регулярными звуковыми изменения­ми, которые совершаются со строгой последовательностью, не знающей исключений. Активный характер речевой деятельно­сти человека приводит к тому, что звуковые изменения могут происходить не только под влиянием фонетических законов, но и по аналогии, которая способствует выравниванию форм языка, перестройке его грамматической системы. Утверждение действия этих законов в эволюции грамматического строя языка способствовало детальной разработке ими вопросов реконст­рукции морфологии: они уточнили понятие корневой морфе­мы, доказав, что состав ее в процессе развития языка может меняться, показали роль флексии, особенно в процессе вырав­нивания основ по аналогии. Скрупулезное изучение фонетики корня и флексии позволило сделать более достоверной линг­вистическую реконструкцию праязыка. Благодаря лингвисти­ческим реконструкциям младограмматиков в науке сформиро­валось четкое представление о звуковом составе и морфологи­ческой структуре и праязыка. Сравнительно-историческое языкознание поднялось на новую ступень развития. Однако по­верхностный характер историзма младограмматиков, отсут­ствие серьезных разработок в области теории аналогии, абсо­лютизация непреложности действия фонетических законов (ко­торые часто вследствие действия противоречивых факторов нельзя назвать законом), субъективно-психологическое пони­мание природы языка, представление о его системе как о море атомарных фактов привели к кризису младограмматизма.

На смену ему приходят новые направления, в частности, на­правление «слова и вещи», связанное с именами австрийских ученых Г. Шухардта (1842-1928) и Р. Мерингера (1859-1931), которые в 1909 г. начинают издавать журнал «Слова и вещи» (от­куда и название этого течения языкознания). В противовес тео­рии младограмматиков, изучавших прежде всего фонетический уровень языка, рассматривающих язык как самодовлеющий механизм, развивающийся в соответствии с фонетическими зако­нами и законами аналогии, они обращаются к семантической стороне языка и предлагают исследовать язык в его связи с со­циальными и культурными институтами общества, призывая изучать историю слов в связи с историей вещей, ибо слово су­ществует лишь в зависимости от вещи (и в этом проявляется пол­ный параллелизм между историей вещи и истории слова). Од­нако это направление языкознания замыкалось на проблемах исторической лексикологии и этимологии и оставляло без вни­мания другие стороны языка.

Историко-генетическая ориентация языкознания постепенно перестала удовлетворять ученых, которые видели в сравнитель­но-исторических исследованиях пренебрежение к современно­му состоянию языка. Внимание к истории отдельных языковых явлений или слов без учета их места в системе языка рождало упреки в атомизме лингвистических исследований компарати­вистов, игнорирующих внутренние связи и отношения между элементами языка. Сравнительно-историческое языкознание упрекали и в том, что оно занималось не столько познанием при­роды языка, сколько познанием исторических и доисторичес­ких социальных условий и контактов между народами, сосредо­точив свое внимание на явлениях, находящихся за пределами языка, тогда как языкознание должно заниматься изучением внутренне присущих языку свойств, оно должно искать то по­стоянное, не связанное с внеязыковой действительностью, что делает язык языком. Это осознание ограниченности сравнитель­но-исторического языкознания привело к радикальному пере­лому в лингвистике — рождению интереса к структуре языка и появлению нового направления — лингвистического структура­лизма. У истоков его стояли Ф. де Соссюр, И.А. Бодуэн де Куртенэ, Ф.Ф. Фортунатов, P.O. Якобсон и др. ученые. Для струк­турной лингвистики было характерно стремление разработать такой же строгий подход синхронного описания языка, каким был сравнительно-исторический метод для диахронного описа­ния. Отсюда повышенный интерес к структуре плана выраже­ния, к описанию различных отношений между элементами сис­темы (особенно до 50-х годов XX в.), позднее — к структуре плана содержания, к динамическим моделям языка. В основе этого направления лежало понимание языка как системы, объединя­ющей строго согласованное множество разнородных элементов ("язык есть система, подчиняющаяся своему собственному по­рядку", — утверждал Ф. де Соссюр), внимание к изучению свя­зей между этими элементами, четкое разграничение явлений синхронии и диахронии в языке, использование структурного анализа, моделирования, формализации лингвистических про­цедур. Все это позволило структуралистам перейти от «атомис­тического» описания фактов языка к их системному представ­лению и доказать, что, хотя язык непрерывно развивается, однако нa каждом синхронном срезе своей истории он представляет со­бой целостную систему взаимосвязанных элементов. В рамках лингвистического структурализма формируются различные шко­лы (пражская, копенгагенская, лондонская, американская), в ко­торых структурное направление развивается своими путями. Все эти школы, однако, объединяет общая концептуальная платфор­ма, сущность которой можно свести к следующим положениям: 1) язык — это система, в которой все единицы связаны между собой разнообразными отношениями; 2) язык — это система зна­ков, соотносящихся с другими символическими системами в рамках общей науки — семиотики; 3) при изучении любого есте­ственного языка следует разграничивать понятия «язык» и «речь»; 4) в основе языковой системы лежат универсальные синтагмати­ческие и парадигматические отношения, которые связывают его единицы на всех языковых уровнях; 5) язык может исследоваться с синхронной и диахронической точек зрения, однако при сис­темном описании языка приоритет принадлежит синхронному подходу; 6) статика и динамика являются сосуществующими со­стояниями языка: статика обеспечивает сбалансированность язы­ка как системы, динамика — возможность языковых изменений; 7) язык организован по своим внутренним законам, и изучать его нужно с учетом внутриязыковых факторов; 8) при изучении язы­ка необходимо использовать строгие лингвистические методы, сближающие языкознание с естественными науками.

К 70-ым годам XX в. основные понятия и принципы струк­турной лингвистики как особой системы научных воззрений на истории языка. Однако именно структурная лингвистика дала тол­чок к зарождению нового направления — конструктивизма, ос­новоположником которого явился американский ученый Н. Хомский (в отечественном языкознании идеи Н. Хомского получили развитие в школе С.К. Шаумяна). В основе этого на­правления лежала идея о динамичности языка: язык понимает­ся как динамическая система, обеспечивающая порождение выс­казываний, поэтому если структуралисты пытались ответить на вопрос, «как устроен язык?», то конструктивисты поставили пе­ред собой задачу ответить на вопрос, «как язык функциониру­ет?». Отсюда их стремление создать такую грамматику, которая способствовала бы порождению предложений на том или ином языке, так как динамические законы построения предложений признавались ими универсальными. В основе этой грамматики лежит идея о том, что все многообразие синтаксических типов предложений в разных языках может быть сведено к относитель­но простой системе ядерных типов (например, именная группа подлежащего + глагольная группа сказуемого), которые можно трансформировать с помощью небольшого числа трансформа­ционных правил и получать более сложные предложения. Зада­ча поэтому заключалась в том, чтобы выявить все глубинные структурные типы предложений и путем различных операций над их компонентами (например, добавления, перестановки, опуще­ния, замены и т.д.) установить их возможности в порождении разных типов предложения, выявив тем самым соответствия глу­бинных структур предложения поверхностным. Однако приме­нение этой теории к конкретному языковому материалу выяви­ло ее ограниченность в представлении синтаксической и особенно семантической структуры предложения, так как язык оказался значительно богаче и разнообразнее этих моделей.

В современном языкознании прослеживается тенденция к синтезированию различных идей и методов лингвистического анализа, разработанных в философии языка и исследовательс­кой практике различных лингвистических школ и течений, что оказывает влияние на общий уровень науки о языке, стимули­руя ее развитие. Особенно бурно сегодня развивается сравнительно-историческое языкознание, критически освоившее опыт ди­ахронической лингвистики XVIII—XIX вв. Создание таких круп­номасштабных научных проектов, как «Этимологический сло-варь славянских языков» (под ред. О.Н. Трубачева), «Словарь праславянского языка» («Siownik prastowianski») под ред. Ф. Слав-ского, Европейский и Общеславянский лингвистические атла­сы свидетельствует о расцвете этой области исторического язы­кознания.

К числу новейших лингвистических направлений можно от­нести этнолингвистику, психолингвистику, ареальную лингвис­тику.

Этнолингвистика изучает язык в его отношении к культуре парода, она исследует взаимодействие языковых, этнокультур­ных и этнопсихологических факторов в функционировании и эволюции языка. С помощью лингвистических методов она опи­сывает «план содержания» культуры, народной психологии, ми­фологии независимо от способа их формального выражения (слово, обряд, предмет и т.д.). На передний план выдвигаются вопросы, связанные с изучением речевого поведения «этничес­кой личности» в рамках культурной деятельности как отраже­ния этнической языковой картины мира. Предметом этнолинг­вистики является содержательный и формальный анализ устного народного творчества в рамках материальной и духовной куль­туры, а также описание языковой картины (а точнее языковой модели) мира того или иного этноса. В рамках этнолингвистики существуют разные течения и направления (немецкое — Э. Кассирер, Й. Трир, Л. Вейсгербер, русское — А.А. Потебня, школа Н.И. Толстого, американское — Ф. Боас, Э. Сепир, Б. Уорф), которые различаются не только предметом исследования, но и исходными теоретическими позициями. Если представители немецкой и русской этнолингвистических школ разрабатывают философско-лингвистические идеи Ф. Шлегеля и В. Гумбольд­та, то американская школа опирается, прежде всего, на учение Э. Сепира, выдвинувшего идею детерминации мышления наро­да структурой языка (структура языка, — гласит гипотеза Э. Се­пира и его ученика Б. Уорфа, — определяет структуру мышления и способ познания внешнего мира, т.е. реальный мир в значительной степени бессознательно строится человеком на основе языковых данных, поэтому познание и членение мира, по Э. Се­пиру, зависит от языка, на котором говорит и мыслит тот или иной народ), язык, таким образом, рассматривается как само­довлеющая сила, творящая мир. Однако антропоцентричность науки конца XX в., и в частности многочисленные работы по се­мантике, заставляют предположить обратную картину: первич­ны ментальные представления, которые обусловлены самой действительностью и культурно-историческим опытом народа, а язык лишь их отражает, т.е. стрелки в указанной двойной кор­реляции должны быть переориентированы. Вместе с тем нельзя не признать, что в развитии мышления каждого отдельного че­ловека роль языка огромна: язык (его словарный состав и грам­матика) не только хранит информацию о мире (являя собой сво­еобразную «библиотеку значений»), но и передает ее в виде созданных на нем устных или письменных текстов (являя собой «библиотеку текстов»), оказывая тем самым влияние на форми­рование и развитие культуры народа.

Психолингвистика изучает процессы речеобразования, а так­же восприятия речи в их соотнесенности с системой языка. Она разрабатывает модели речевой деятельности человека, его пси­хофизиологической речевой организации: психологические и лингвистические закономерности образования речи из языко­вых элементов, распознавание ее языковой структуры. Воспри­няв идеи психологического направления в языкознании (и прежде всего интерес к человеку как носителю языка), психолингвис­тика стремится интерпретировать язык как динамическую сис­тему речевой деятельности человека. В рамках психолингвисти­ки наиболее заметными являются следующие лингвистические школы: Московская — Институт языкознания и Институт рус­ского языка РАН, Ленинградская, основателем которой был Л.В. Щерба, Институт лингвистических исследований, группа пси­холингвистов под руководством Л.Р. Зиндера, и американская Ч. Осгуд, Дж. Миллер.

Ареальная лингвистика занимается изучением распростране­ния языковых явлений в пространстве (< лат. area 'площадь, про­странство') в межъязыковом и междиалектном взаимодействии.

Задача ареальной лингвистики — охарактеризовать и интерпре-цитировать ареал того или иного языкового явления с целью изучения истории языка, процесса его формирования и развития (сравнивая, например, территорию распространения картогра­фируемых языковых фактов, можно установить, какой из них является более древним, каким образом один из них пришел на смену другому, т.е. определить архаизмы и инновации). Термин ареальная лингвистика» был введен итальянским ученым М, Бартоли. Теория ареальной лингвистики разрабатывается на материале различных языков — индоевропейских (Э.А. Макаев), славянских (Р.И. Аванесов, СБ. Бернштейн, Н.И. Толстой, П. Ивич), германских (В.М. Жирмунский), романских (М.А. Бо­родина), тюркских (Н.З. Гаджиева), балканских (П. Ивич, Л. В. Десницкая) и др. Лингвистическая география реально до­казала всю сложность языка в территориальном и социальном отношениях. Стал очевиден тезис И. Шмидта о языке как непрерывном континууме, имеющем свой центр и периферию. Подтвердилось и положение о том, что не существует несмешан­ных языков, так как диалекты одного языка постоянно взаимо­действуют как между собой, так и с литературным языком.

История становления и развития языкознания свидетель­ствует о том, что сменявшие друг друга направления и учения не отменяли одно другое, а взаимно дополняли друг друга, пред­ставляя язык как сложнейший феномен, в котором сочетаются материальное и идеальное, психическое и биологическое, обще­ственное и индивидуальное, вечное и изменяющееся. Логика раз­вития научных знаний, появление новых течений в лингвистике говорит о том, что сложность этого предмета исследования (при всей его данности в непосредственном наблюдении) определя­ется не столько его наблюдаемыми формами, сколько его внут­ренним устройством.

Современное языкознание, совершенствуя различные мето­ды исследования, продолжает традиции науки о языке, уходя­щей своими корнями в глубокую древность. Сформулированная в античном языкознании теория именования, в которой Слово осмыслялось как основа становления мира, в современной на­уке вновь выдвигается на передний план.