Генезис образа

. Уже в прошлом веке было опреде­лено, что образ — это «малый мир» или «великая вселенная в миниатю­ре» ².

В этом определении поставлены в тесную зависимость понятия «мира малого» и «вселенной» реального че­ловеческого бытия, а тем самым по­тенциально намечена необходимость перехода в образе от одного к друго­му.

Для нас же самым существенным на данном этапе разговора выступает понимание бытийной, объективной основы образа, на которой только и возможен художественный мир, откуда получает универсальное значение метафорическое понимание образа как «вселенной в миниатюре».

Образ оказывается носителем объективированного содержания, выраяа емого смысла, становящегося предм-том восприятия.

Текст в строгом смысле этого слое как последовательность зафиксированных на бумаге слов и строк не ест объект эстетического восприятия.

И дело опять-таки не в особом языке образного и научного постижения действительности. Язык и даже в известных пределах стиль Пушкина однороден и в «Капитанской дочке», в «Истории Пугачевского бунта», но тем не менее восприятие небольшой фрагмента из этих произведений позволит дифференцировать одно как историческое, а другое как художественное сочинение. Очень часто при этом ссылались, что художественно повествование более конкретизирован но, детализированно — словом, более картинно. Но это не соответствует действительности. Разница заключен: не в большей или меньшей конкрети зации, не в различении «описания» \ «картинного» воссоздания фактов I лиц, но в самом функционировани* художественного и нехудожественное повествования.

В книге А. Дремова «Художествен­ный образ» говорится, что в «Истории Пугачева» Пушкина уже содержится в краткой форме сообщения то, что разворачивается в «Капитанской доч­ке» в большую живописную карти­ну» ³. Еще одно ходячее суждение о превращении «сообщения» в «карти­ну» как присущем образности свойст­ве. В результате образ воспринимает­ся не как превращение смысла, но как «приращение» текста. Художественное изложение более пространно, по мне­нию автора, нежели историческое, что противоречит одной из аксиом худо­жественности, гласящей, что искус­ство концентрированно, одной чертой, одним словом может сказать столь много, что историку потребовались бы д ля тех же целей множество мате­риалов и фактов⁴ и соответственно «пространства».

Автор названной книги о художест­венном образе подошел совсем близ­ко к цели, сравнивая портрет Пуга­чева в «Истории Пугачева» Пушкина и в его «Капитанской дочке». В «Ис­тории» читаем: «Незнакомец был ро­сту среднего, широкоплеч и худощав. Черная борода его начинала седеть». В повести: «Наружность его показа­лась мне замечательна. Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его по­казалась проседь».

Почти полное совпадение фрагмен­тов очевидно. Правда, затем идет ча­стичное обогащение облика Пугачева дополнительными деталями: «Живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело, выражение приятное, но плу­товское...» Но и это опять же реаль­ная фиксация иконографических черт Пугачева, сохраненных документаль­но и дополненных авторским «проник­новением» в характер.

И хотя оба портрета в повести и в «Истории» близки по внешним при­знакам, по существу это неравнознач­ные портреты. Не будем выходить за рамки описаний в контекст повести, где портретная структура обусловле­на всей художественной системой.

Для нас достаточно указать на опорные, доминантные элементы ху­дожественного портрета, выводя­щие его сразу же за рамки факто­графического описания, констатации факта, то есть в конечном счете и за рамки самого словесного ряда.

В словах «наружность его показа­лась мне замечательна» — главное соотношение облика Пугачева и гриневского его восприятия, определен­ного поэтического очарования, о кото­ром писала М. Цветаева. В этом клю­че «выстраивается» вся система внут­ренних отношений и соотношений в произведении. В них авторский акцент на замечательности Пугачева. В этом определении невольная предпосылка и точный прогнозирующий художественный импульс, предвосхищающий место и значение этой личности в жизни Гринева, и, наконец, авторски почти не выявленная, но безусловно

оценочная интонация. Тут же эта то­нальность получает как бы внутри се­бя дифференцирующую и расходящуюся к противоположным полюсам ог­ласовку: лицо Пугачева «приятное», «но плутовское».

Все последующее соотнесено с эти­ми словами, «перерастает» в сложную контаминацию «батюшки» и «злодея», намечая всю коллизию произведения.