Часть I. История

1. Как это начиналось

“Коллективная импровизация” — эвристическая модель, которую автор и его друзья и коллеги разработали в России в 1982—1988 годах. Все началось с неудовлетворенности опытом нетворческого общения творческих людей. Мне посчастливилось иметь среди своих друзей представителей различных интеллектуальных и творческих профессий: художник, социолог, физик, математик, поэт, филолог… Обычно мы встречались на днях рождения друг у друга и на иных подобных празднествах. Общение в этих компаниях не так интеллектуально удовлетворяло нас, как индивидуальные беседы, которые концентрировались на творческих аспектах работы каждого из собеседников. Сидя за праздничным столом, мы обсуждали политические вопросы, обменивались анекдотами, острили по поводу обыденных происшествий и демонстрировали свое ироническое отношение к советской жизни. Это было нечто вроде коллективной психотерапии, но я подозреваю, что каждый из нас был разочарован банальностью беседы, в которой нам почти нечего было сказать.

Этот парадокс меня озадачил: те же самые люди, которые были блистательны в своем индивидуальном творчестве и в беседах один на один, оказывались намного менее интересными и даже скучноватыми, общаясь в компании. Я воображал, что, пригласив художника А, писателя Б, критика В и физика Г и представив их друг другу, я стану свидетелем пиршества богов, каковыми они казались в своих мастерских, лабораториях и журналах. Однако, собравшись вместе, они теряли свой блеск; единственным, что выдавало их личную незаурядность, было то, что все они чувствовали себя немного не в своей тарелке из-за атмосферы посредственности, навязанной им общепринятым форматом застольного общения. Простое правило умножения — четыре талантливых человека и, следовательно, шестнадцать возможных способов вдохновенной беседы — в данном случае не срабатывало. Вместо этого происходило деление: в компании четырех талантливых людей каждый из них становился четвертью — если не меньше — самого себя.

Здесь мы столкнулись с проблемой амбивалентных отношений между творчеством и общением, между “вертикальной” и “горизонтальной” осями символической человеческой деятельности. Творчество вырастает из уникальности данного индивида, в то время как в коллективе наибольший успех, как правило, достается тем, кому лучше всех удается быть “средним”, “типовым”, всяким и никаким. Как же решить эту проблему? Есть ли какой-нибудь способ совместить эти ценности творчества и общения так, чтобы присутствие других людей, вместо того чтобы парализовать творческие способности каждого, наоборот, стимулировало и мобилизовало бы их, порождая новые виды творчества?

В попытках найти ответы на эти вопросы и родилась идея коллективной импровизации. Вначале нас было трое: художник Илья Кабаков, социолог и искусствовед Иосиф Бакштейн и я. С мая 1982-го по апрель 1983 года мы провели тринадцать импровизаций, посвященных таким разным темам, как “роль мусора в цивилизации”, “истерика как национальная черта характера” и “почему в России играют в хоккей лучше, чем в футбол”. Важнейшим инструментом общения оказалось письмо, которое позволило нам включить возможность обдуманного самовыражения в наши “триалоги”. Чередование устного и письменного общения сродни диалектике “самости” и “инаковости”, которая нарушается как при кабинетном затворничестве, так и в легкой болтовне на вечеринке. После того как наши эссе были написаны и прочитаны вслух, мы писали комментарии к текстам друг друга — и это оказалось новым витком творчества, перешедшим в новый виток общения. Теперь наши размышления переплелись и стали неразделимы: например, текст Кабакова можно было полностью понять и оценить только в сочетании с комментариями Бакштейна, и наоборот.

Впоследствии состав нашего импровизационного сообщества изменился и расширился. Самыми частыми участниками наших сеансов были литературовед Ольга Вайнштейн, физик Борис Цейтлин, математик и поэт Владимир Аристов, домохозяйка Людмила Польшакова и филолог Мария Умнова. Участвовали в них также филолог Ольга Асписова, театральный критик Ирина Вергасова, лингвисты Галина Кустова и Алексей Михеев, математик Людмила Моргулис, поэт Ольга Седакова, культуролог Игорь Яковенко и художник Владимир Сулягин. Время от времени наши импровизационные сессии посещались и десятками других гостей (писатель Виктор Ерофеев, философ Валерий Подорога и др.). За шесть лет, с 1982-го по 1987-й, мы провели семьдесят две импровизации, приблизительно по одной в три недели.

Первое публичное выступление, прошедшее 11 мая 1983 года в Центральном доме работников искусств, явилось, возможно, решающим экзаменом для самой идеи коллективной импровизации. Смогут ли люди писать в присутствии других, не слишком ли это большой стресс и ответственность — связно писать на тему, над которой раньше никогда не работал, закончить текст не более чем за час и прочитать его вслух перед большой аудиторией? Из 15 тем, предложенных слушателями, нам по жребию выпал “венок” — понятие, идеально соответствующее самой структуре коллективной импровизации. Перед каждым из нас были положены листы бумаги; мы остались наедине со своими мыслями — и внезапно почувствовали в самой структуре импровизационного пространства нечто, что не просто позволяло, но и побуждало нас писать и думать в присутствии других. Возникло некое магическое пространство общности, в котором мы больше не должны были произносить банальности, чтобы установить социальный контакт с другими. Ситуация, предположительно угрожавшая участникам психологическим стрессом, вместо этого привела их в состояние вдохновения, которое, как известно по образу Муз, снисходит к нам как “инакость” (otherness), заставляя нас писать словно под чью-то диктовку. Здесь инакость была воплощена присутствием за столом других — скорее межличностный, чем надличностный тип трансценденции.

Установив общую тему, импровизация с самого начала отдает дань общности, и с этого момента мы уже свободны идти своими, далеко расходящимися путями. Обычно в неформальном общении тема не задается заранее из опасения, что свобода говорящих окажется стеснена и вместо отдыха получится нечто вроде ученого диспута или заседания на конференции. Люди готовы поступиться собственными интересами, и разговор свободно скользит от погоды к покупкам, от спорта к политике, вращаясь вокруг “нулевой” точки нейтральности и равнодушия. Во время импровизации, как только тема оказывается выбрана, все участники вольны развивать ее непредсказуемо — или же значимо от нее отклоняться. Из изначальной общности следует императив индивидуализации. Все думают об одном, чтобы думать неодинаково. В то же время коллективная импровизация никогда не превращается в подобие обсуждения на конференции, поскольку в ней проявляются индивидуальные и одновременно универсалистские, а не узкопрофессиональные подходы к общей, а не специальной теме.