31 Декабря 1891 г.

Третьего дня приезжал к нам Лев Николаевич проститься, потому что графиня Софья Андреевна требует, чтоб они все вернулись в Москву встречать с ней новый год. Вслед за ним заехала и Татьяна Львовна дорогой из Чернавы, где с почты получила 2 000 рублей пожертвований.

— Долго ли пробудете в Москве, граф? — спросили мы.

— Я, — ответил он, — не остался бы там более суток, да вот они, — указал он на дочь.

— Лучше теперь пробыть там месяц, — возразила Татьяна Львовна, — чем беспрестанно ездить туда и назад. Останемся там до первых чисел февраля, а потом приедем сюда уже на всю весну.

— Скука мне в Москве, — продолжал граф, — вы не знаете того, что у нас там бывает? Каждый день, с утра до вечера, до поздней ночи, человек тридцать, которые говорят, шумят, курят!

— К чему вы их к себе пускаете?

— Невозможно иначе. Есть между ними такие, которых нельзя не принять, а другие, если не принять, обидятся!

— А я, — засмеялся Мордвинов, — только что хотел просить у вас позволения к вам приехать!

— Вот вы и будете тридцать первым, — пошутил граф, — и таким, которого невозможно не принять!

Все рассмеялись.

— Не прикажете ли кофею? — спросила дочь.

— Благодарю вас, я совершенно сыт. Был в Павловке⁸⁵ в столовой крестьянской и поел там овсяного киселя. Отлично там варят кисель.

— Бабы крестьянские мастерицы кисель варить, — заметила я, — лучше ученых поваров.

— Много значит в киселе хорошая, сухая овсяная мука, — заметил граф.

— Павловка принадлежит графам Игнатьевым⁸⁶, — сказала я. — Сестра Елизавета Ивановна Менгден⁸⁷ мне пишет из Петербурга, что мать графини и она сама ей сказали, что недавно молодой граф Игнатьев был в своих данковских имениях и написал им ужасы о голоде, постигшем их бывших подданных; что вследствие его письма они немедленно распорядились отправить туда разного платья (?) для народа и хлеба.

— Не хотим мы поручать раздачу земству*, а поручили выборным** из крестьян покупку муки и раздачу печеным хлебом всем мужикам поголовно (т. е. без разбора богатым и нищим?!) Чтоб

396

каждому члену семейства давали по два фунта печёного хлеба в день. C’est beaucoup plus que ce que leur donne le semstwo*. — А деньги поручили мы священнику нашему на сохранение.

— Я был сам в Павловке, — заметил граф на мои слова, — крестьяне все мне говорили, что «их графы» им раздают каждому по три фунта печёного хлеба на месяц, а вовсе не на день. Тут разница большая. Но они прибавляют: «И за то им спасибо».

То же самое подтвердил нам сегодня Николай Авенирович Мартынов, который помогает Наталье Н. Философовой открывать даровые столовые. Он также был в Павловке и сделал там поименную опись всем нуждающимся, сколько в каждом дворе едоков, что из земства получают они вспомоществования и, смотря по тому, сколько едоков следует из каждого такого двора записать в открытые ими даровые столовые. Эти списки сделаны им с удивительным тщанием и аккуратностью: он сверял их весь вечер со списками, находящимися у зятя моего Мордвинова, так как Павловка в его участке, и всё оказалось верным до точности. В списке его значилось 103 едока, принятых в даровые столовые.

— Ведь эти крестьяне, — спросили мы, — получают хлеб от своих бывших господ графов Игнатьевых?

— Но это в счет итти не может, — возразил Мартынов.

— Почему же?

— Вот в этой книжечке я нарочно записал то, что они получают от графа.

Он вынул из кармана записную книжечку и показал нам.

— Видите: на три человека в этом семействе — девять фунтов печёного хлеба в месяц. А тут, — он указал на другой двор, — на четыре человека — четырнадцать фунтов хлеба также на месяц. И странно как-то дают, как видите, кому по три фунта, кому по три с половиной фунта на человека. И хлеб-то отвратительный. Мы пробовали. Не хорош! Да может ли эта помощь в счет итти? Всего это еды на один день, и то прескверной!

Кто тут виноват, петербургские благодетели или крестьянские выборные? — трудно в этом разобраться. По-моему же — и те и другие. Петербургские благодетели из-за тысячи верст благодетельствуют и очень довольны собой. А выборные, которые, по их мнению, честнее земцев, беспощадно обкрадывают и благодетелей и свою же голодающую братию!

Нет, господа столичные филантропы, так дело не делается. Дело милостыни труднее и хлопотливее! Тут потребно личное самоотвержение, такое, как у графа и у тех интеллигентных людей, которым он доверяет это святое дело, и доверяет разумно.

История Павловки и петербургских благодетелей увлекла меня на два дня вперед, и я должна возвратиться к 29 декабрю и беседе с графом Львом Николаевичем.

— Странные взгляды у этих людей, — сказал граф. — Они признают голодом единственно корчи умирающего или неизлечимую опухоль всего тела — следствие вредных суррогатов, поглощенных поневоле за неимением здоровой пищи. Другого они не понимают. — Наша же задача состоит в том, чтоб предупредить корчи и опухоль всего тела, часто неизлечимую. — Конечно,нам предстоит дилемма, над которой как не задуматься, а разрешить ее — невозможно. С одной стороны — нельзя не помогать голодающим, — с другой, — понимаю, что мы портим крестьян своим даровым кормлением. Они

397

изленятся и будут всегда лежать на печи и ожидать, что даровой хлеб им в рот попадает! Разовьются праздность и лень! — Да, дилемма неразрешимая! Одно будущее может ее разрешить!

Граф задумался, и мы все замолчали.

Тут кто-то заговорил о тех бессмысленных сказках, что здесь разносятся о Льве Николаевиче.

— Знаю я всё, — улыбнулся граф. — Когда мы, во второй сюда приезд, остановились в селе Молоденках⁸⁸ перепрягать лошадей, я пешком пошел вперед по деревне. Мальчишка побежал за мной и кричал мне вслед: «Антихрист! Антихрист!»

Граф смеялся, а мы все негодовали.

— Еще курьезный рассказ, — кто-то прибавил, — это целая легенда. Иду я по дороге, повествует мужик, — и тут же идет прохожий в нагольном полушубке. Я стал с ним гуторить. — Кто ты? откуда? — А он вдруг, как распахнет полушубок! — ан под ним мундир, вся грудь золотом расшита, так и горит! Тут я смекнул, что это сам граф и есть!

А граф Лев Николаевич Толстой не выходит из своей серой суконной блузы!!!

C’est ainsi qu’on écrit l’histoire*. Вот вам и народное предание!

Другая легенда дышит самой отвратительной клеветой.

— Еду я из Скопина⁸⁹ (Лев Николаевич никогда в Скопине не был), — ораторствует мужик в кабаке. — Идет граф эвтот в полушубке по большому трахту пешком. — Говорит: «Подвези меня». Я его подсадил в свои сани.

— Куда едешь? — говорит.

— Спешу домой, — говорю. — Завтра Микола, у нас храмовой праздник. Хочу угоднику Миколе помолиться, чтоб урожаю помочь. А он, граф-то: «Никоего нет Миколы! Никоего угодника нет! всё враки!» Я развернулся, да его в зубы! Он так с саней и покатился.

Мы негодуем, а Лев Николаевич только смеется.

2 января 1892 г.

Из Самары по крайней мере вести отраднее: там, видно, народ и умнее и благороднее нашего. Вот то, чао пишет матери внук мой Иван Бергер, уехавший с графом Львом Львовичем Толстым в Самарскую губернию, в Бузулукский уезд, в Патровскую волость, чтоб итти на помощь голодающему населению.

— Доехали хорошо; взялись уже за дело. Крестьяне, увидав графа и узнав, что он приехал их кормить, бросились перед ним на колена и стали молиться. Мы выгружали вагоны с хлебом и устраивали даровые столовые.

20 января 1892 г.

30 декабря 1891 г. Толстые уехали в Москву, чтоб встретить новый год в среде всей своей семьи. Здесь оставалась невестка моя, Елена Павловна Раевская, в своем доме с. Бегичевки и сыновья ее, которым граф Толстой поручил попечение об устроенных им даровых столовых, чем они усердно и толково занялись.

— В первых числах января 1892 г. сидит невестка дома с детьми и молодой Н. Н. Философовой, приехавшей ее навестить. Слышит, кто-то подъезжает к крыльцу, и не обращает на то особенного внимания, потому что к ним ежедневно ездят соседи. Но очень удивилась, когда вошел в гостиную бледный, как полотно, двоюродный племянник ее Алексей Лопухин⁹⁰, товарищ прокурора в городе Рязани.

398

— Алёша! — удивилась она, — как тебе вздумалось ко мне приехать?

— Тетя, — отвечает Лопухин, — мне надо с тобой переговорить наедине.

Еще более изумленная невестка ведет его в прежний кабинет покойного мужа.

— Что такое? — спрашивает она.

— Очень неприятное дело, — выговаривает с усилием Лопухин. — Я приехал арестовать одного господина.

— Кого?

— Клопского⁹¹.

— Никакого Клопского здесь нет и не было. Впервые слышу это имя. А в доказательство, что не лгу: «Наташа!» — позвала она.

Наталья Ник. Философова немедленно пришла в кабинет.

— Наташа! — спросила невестка, — был здесь Клопский?

— Нет, — ответила Наташа, — его здесь не было.

— А знаешь ты его?

— Я с ним не знакома, но как-то раз видела его в Москве у Толстых.

— Как же, — спросил Лопухин, — мне оказали, что он приходил сюда пешком в лаптях?

— Приходил сюда один господин пешком и в лаптях, это правда, но только это был не Клопский, а***.

— Ваш приказчик, — обратился Лопухин к Елене Павловне, — сказал уряднику, что это был Клопский.

— Мой приказчик, — возразила смеясь невестка, — никого не знает. Вероятно, урядник ему сказал: «Это Клопский к вам приходил в лаптях?», а Яков Петров⁹² ответил: «Да», — сам не зная, что говорит.

— Признаюсь тебе, тётя, что со мной здесь жандармский офицер; он стоит в передней. Это очень порядочный человек.

— Попроси его сюда, — спешила сказать невестка.

Вошел жандармский офицер, очень приличный, и стал извиняться что обеспокоил.

— Из-за чего хотите вы арестовать Клопского? — спросила невестка.

— У него оказываются запрещенные книги.

— Из того только? — засмеялась невестка. — в каком же доме нет запрещенных книг?

Невестка, рассказывая мне эту курьезную историю, смеялась:

— Офицер, — сказал она, — сел за стол и стал писать протокол наведенного им следствия, а в том же столе, на котором писал, весь ящик набит был запрещенными книгами! Просто — комедия! Офицер хотел написать, что Наташа видела Клопского у Толстых, но я остановила его.

— Прошу вас не вмешивать Наталью Николаевну в ваши протоколы. Напишите, что я, Елена Павловна Раевская, там его видела.

Так и сделали.

Позвали приказчика Якова Петрова, который трясся, как осиновый лист, при виде жандармов (два солдата стояли у крыльца); он еще более испугался, узнав, что всё дело поднято из-за его необдуманных слов. Он так струсил, что никак не соглашался подписать протокол. Когда же увидел, что подписала его сама Елена Павловна, то решился и он руку приложить

— Почему вы знаете, что сюда приходил господин в лаптях? — спросила невестка у Лопухина.

399

— Жандармы донесли.

— Мы здесь ни одного жандарма не видали.

Офицер усмехнулся.

— Разве ходят они в мундирах, — сказал он. — Они переодетые у вас здесь каждую неделю ходят.

Как приятно быть благодетелем целого округа? Без благотворного содействия графа Толстого, может быть, не один, а многие, умерли бы с голода! И в награду за свои труды, самоотвержение, хлопоты и подаяние голодающим он находится под непосредственным присмотром невежественной полиции, которая каждый шаг спешит перетолковать в дурную сторону.

Donnez moi trois lignes de l’écriture du plus honnête homme du monde, — a dit Talleyrand⁹³, — et je vous promets de le faire pendre»*.

Тут даже и строки не нужно. У нас, вероятно, каждый шаг равняется строке? — Видишь — глаз колет, слышишь — уши вянут.

1892 г. 26 января.

Граф Лев Николаевич и Мария Львовна Толстые вернулись в с. Бегичевку в ночь с 24 на 25 января в сильный холодный дождь. С ними приехала и графиня Софья Андреевна.

25-го вечером дочь моя, Маргарита М., поехала в Бегичевку навестить графов Толстых и привезла оттуда Марию Львовну, которая у нас осталась ночевать. Она рассказала нам, что в прошлое воскресенье, т. е. 19 января, давали в Москве в Малом театре «Плоды просвещения», комедию сочинения ее отца. Он, уже столько лет не посещавший театров, захотел посмотреть, как идет его пьеса на сцене? У Толстых была взята в бель-этаже ложа, где помещались дочери графа. Он пришел к ним, но, во избежание любопытных взглядов зрителей, стоя спрятался в самый темный угол ложи, но и это не помогло. Во время антрактов видно было, как дамы, гуляя по коридору, с любопытством заглядывали в их ложу. К тому же граф близорук, из угла ложи ему плохо видно было то, что делалось на сцене. Тогда он послал старшего сына Сергея за кулисы, чтоб попросить, не дозволят ли ему там занять какой-нибудь уголок, где он мог бы, невидимый, следить за представлением пьесы.

Сергей отправился за кулисы и, встретив Гликерию Николаевну Федотову⁹⁴, обратился к ней.

— Граф Толстой в театре, — сказал он, — и просит позволения притти за кулисы, чтоб посмотреть представление.

— Кто? — воскликнула Федотова. — Сам старик?

— Он самый.

— Флакон! — закричала Федотова. — Мне дурно! мне дурно!

Когда она, с помощью флакона, пришла в себя, то восторг ее оказался выше всякого описания.

— Просите, просите графа! Мы найдем, где поместить его! Просите!

Лев Николаевич прошел прямо в уборную Федотовой. Она, не зная уже как выразить свою радость, бросилась к нему на шею, расцеловала его, потом сына его Сергея, и наконец, графа Олсуфьева⁹⁵, который тут же очутился.

Но и за кулисами любопытные взгляды следили за знаменитым мужем, так что его, наконец, поместили в директорскую ложу, где

400

он мог, незримый, следить за спектаклем. Играли великолепно: сцена с лекцией профессора была выше всяких похвал. Жаль, что Федотова немного шаржировала свою роль. Музиль⁹⁶ был превосходен.

На другой же день после этого представления явилась в газете «Новости дня» статья с самым лживым описанием приезда графа Льва Николаевича в театр. Напечатано было, что ему в кассе отказали в билете, считая его за мужика, что он будто бы был в нанковой блузе и в лаптах; что он сунулся за кулисы, а оттуда его также выпроводили, так что он принужден был уехать домой, не видав своей пьесы!?!?

О Москва! о репортёры газетные! Неужели на ваш язык и перо пропасти нет?⁹⁷