3.2 Анна Якимовна

Первый портрет, который мне хотелось бы рассмотреть – это портрет Анны Якимовны, убогой старухи, издавна «прибежной» к дому Ивана Алексеевича, отца Герцена.

Пришла она сюда выпросить у благодетеля муки и крупы. Нынче ноет – «спажинки», - и потому за обедом богомольная гостья избегает скоромного. Ивану Алексеевичу, бывало, не нравилось, когда она употребляла скоромное в пост, а сегодня, напротив, ему не по душе ее пристрастие к постному. Иван Алексеевич капризничает: «- Да ты что это, Анна Якимовна, больна, что ли, ничего не кушаешь? »⁸ - спрашивает мой отец. Скорчившаяся, с поношенным и вылинялым лицом старушонка, вдова какого-то смотрителя в Кременчуге, постоянно и сильно пахнувшая каким-то пластырем, отвечала, унижаясь глазами и пальцами: «Простите, батюшка, Иван Алексеевич, право, но, уж мне совестно-с, да так-с, по-старинному-с, ха-ха-ха, теперь «спажпики»». Угодливые движения, то, что Анна Якимовна "унижалась глазами и пальцами", подтверждено и подчеркнуто ее угодливой речью - этим "с" после каждого слова, этим внезапным, перебивающим собственные слова, неуместным хихиканьем - хихиканьем над самой собой. Униженность несчастной Анны Якимовны - черта прежде всего социальная: рядом с богатым барином, владельцем домов и «душ», вдова смотрителя - совершенное ничто. Ужимки и хихиканье Анны Якимовны свои, особенные, присущие ей одной, - и все-таки эта «кочующая приживалка» совершенно типична для своего времени.

3.2 Генерал в приемной у Бенкендорфа

Следующим хотелось бы представить портрет образцового генерала, встреченного Герценом однажды в приемной у графа Бенкендорфа, начальника III Отделения. Вслушиваясь в голос, вглядываясь в повадки этого генерала, Герцен сразу ухватил в нем типическое, главное: перед начальством генерал этот - сущий ягненок, перед солдатами - зверь. Не менее Скалозуба он фанатик шагистики, вытянутых носков, муштры. На глазах у Герцена генерал становится во фрукт перед дверью, за которой сидит Бенкендорф. «...взошел какой-то генерал, - пишет Герцен - вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый, в белых штанах, в шарфе,- я не видывал лучшего генерала. Если когда-нибудь в Лондоне будет выставка генералов, так, как в Цинцинати теперь Baby-Exhibition (выставка младенцев), то я советую послать именно его из Петербурга. Генерал подошел к той двери, откуда должен был появиться Бенкендорф, и замер в неподвижной вытяжке; я с большим удовольствием рассматривал этот идеал унтер-офицера... Ну, должно быть, солдат посек он на своем веку за шагистику. Откуда берутся эти люди? Он родился для выкидывания артикула и для строя!»⁹ Речь, которую произносит образцовый генерал, - это тоже своего рода «выкидывание артикула», - только словесного: «Вчерашний день от князь Александра Ивановича получил высочайшее повеление отправиться в действующую армию на Кавказ, счел обязанностью явиться перед отбытием к его сиятельству». Это говорит «какой-то генерал», случайно встреченный Герценом в официальной приемной. Это говорит сама николаевщина, сама военщина. Человеческого тут ничего нет: если бы сапоги, шарф, пуговицы, эполеты наделены были даром речи, они, вероятно, изъяснялись бы подобными формулами. Так, даже проходящие, мгновенные образы в герценовских записках, эти, так сказать, моментальные снимки, при все своей резко индивидуализированной конкретности, создают портрет не только человека, по и социального слоя, к которому принадлежит человек, и тем самым и обобщенный, образ эпохи, времени. В данном случае это портрет военного механизма, с такой же бездушною четкостью прогоняющего сквозь строй солдат, с какой выговаривает слова приветствия.