III. Историческая работа сообразно её исполнителям § 72 (77), 72 (78), 74 (79), 79 (84)

Мы обсуждали ранее, что исторической интерпретации недостаточно, чтобы реконструировать целиком и полностью прошлые времена, что здесь всегда мы будем иметь остаток, в котором как раз и заключается самая подлинная и сокровенная сущность человека, его личная ценность.

И всё же, если мы говорим, что все формы и перемены в нравственном мире происходят благодаря волевым актам, то, как нам кажется, как раз самое личное и самое сокровенное человека следует считать и самым важным для исторического рассмотрения.

Надо ли нам и здесь говорить, как пришлось сказать при обсуждении нравственных общностей, что знание всего того, что есть в настоящем, должно быть и здесь подспорьем; максимальное знание своих современников, их душ и характеров должно, так сказать, поставить перед нами ряд вопросов, с помощью которых мы попытаемся исследовать людей прошлых времен в их сущности?

Не только недостаточность исторических материалов и неудовлетворительность исторического метода не позволяли нам такого полного познания характеров прошлого. Ведь и тех людей, с которыми мы живём и общаемся, мы не в состоянии понять в определённый момент полностью, постичь самую сокровенную сущность их Я, а можем это сделать только неполно, только до некоторой степени. И тем более понять так, чтобы сказать: таким он будет и завтра, и завтра будет то же желать и так же действовать. Ибо мое Я, как и твое Я, есть нечто живое и подвижное, оно всякий раз по-иному возбуждается и определяется новыми действующими на нас впечатлениями, условиями, раздражителями; чем деятельнее жизнь, выпадающая на его долю, тем меньше можно рассчитывать и предсказывать, как это Я будет меняться.

382

Для наших практических интересов в настоящем, для нашего воления и деяния имеет величайшее значение представлять себе чётко, по возможности достоверно образ людей, с которыми мы имеем дело. Ибо в основном, исходя из этого, мы должны ориентироваться в нашей деятельности. С людьми прошлых времен мы не имеем такого общения и дел. Они, если мы хотим их изучать историческим методом, интересны нам лишь постольку, поскольку дают нам возможность увидеть, какую долю своего характера они внесли в то, что произошло; это станет нам понятно отчасти из их личности, ибо в их же присутствии их противники и друзья, сотрудники, соперники, завистники определялись в своих действиях, в своих планах в зависимости от того, как они верно или превратно воспринимали эту личность.

Такие мнения и суждения современников имеют, впрочем, большое значение для нашего исследования, так как эти люди в ходе событий оказывали определяющее влияние. Но для нашей оценки обсуждаемой личности их мнения не являются нормой.

Для нас на первый план выступают два других аспекта.

1. Если индивидуум во всех нравственных общностях, о которых мы говорили, живёт вместе со всеми и сам принимает какое-либо участие, то, каким бы неповторимым и свободным само по себе ни было его Я, он всё же в любой из этих сфер находится вместе со всеми и ведёт себя соответственно этому. Если он живет среди этого народа, в этом государстве, то он разделяет как право, язык, так и предрассудки этой национальности, патриотизм этого государства; как должностное лицо Он поступает в соответствии со своим служебным долгом, часто круто и строго, хотя по своим личным качествам он мягок и склонен к компромиссам; как солдат он, выполняя приказ, ранит и убивает людей, подвергает местность опустошениям и пожарам. Он действует не как индивидуум, согласно своему индивидуальному мнению, а по одному из многих отношений, которые в совокупности наполняют его Я и запечатлеваются в его совести.

383

Он действует как бы из более высокого Я, каковое выражается в формах этой армии, этого чиновничества, этой конфессии, этого государства и народа, в котором тысячи и миллионы чувствуют себя едиными. В какой бы подчас суровой ситуации ни оказался индивидуум, когда его различные обязанности приходят в столкновение друг с другом и он должен решать, что делать, а что отбросить, оставив невыполненным; он полностью полагается на свою совесть, подчиняясь высшему долгу; он чувствует себя выше своего малого индивидуального Я, и высшее право как бы облагораживает его, если он действует со всей энергией и самоотверженностью, служа этому всеобщему интересу.

Миллионы индивидов не поддаются наблюдению нашего исторического исследования и остаются вне поля его зрения. Для нашего исследования они лишь участники в этих общностях, в этих нравственных сферах и их историческом движении; они являются только народом этого государства, солдатами этой армии, верующими этой церкви и т. д.

И более того, это государство, этот народ, эта церковь в непрерывной череде времён являются всё же только преходящими. Государства, народы, религии всех времён представляют собой только полную, достигнутую к этому моменту форму нравственной сферы, выражением и ступенями которой они были. И все эти нравственные силы, каковые сложились до сих пор, образуют лишь предметное содержание истории, содержание жизни человечества.

В этом смысле в § 74 (79) сказано: «Как это супружество, это произведение искусства, это государство относится к идее семьи, прекрасного, власти, так и эмпирическое, эфемерное Я относится к тому Я, в котором мыслит философ, творит художник, судит судья, исследует историк. Это всеобщее Я, Я человечества, есть субъект истории. История есть γνώθι σαυτόν человечества, его самосознание, его совесть» ¹⁰⁶.

384

2. Если для нашего исследования при таком подходе личное бытие бесчисленных индивидов прошлого полностью отступает на задний план, то другой подход ведёт нас к иному результату.

Естественно, что всякий индивидуум, который мы можем ещё распознать в нашем историческом материале, представляет для нас интерес, тем больший интерес, чем больше мы о нём можем узнать, или чем значительнее была его деятельность, в каком бы там ни было направлении.

Наш интерес возрастает до предела к тем личностям, которые ярче, более творчески проявили себя в своей сфере, о деяниях которых ещё есть в наличии материал, по которому мы можем распознать волевые акты, дававшие истории новые импульсы.

Если попытаться определить понятие «историческое величие», то было бы уместно это сделать здесь. Оно бы заключалось в постижении, выражении новых идей, в движении нравственного мира, в претворении их в жизнь или, как говорит Шиллер, в том, чтобы «дать имена грохочущему времени».

Нам интересны эти люди не как индивиды в их зачастую безотрадной повседневности и с их пороками, а как представители великих интересов и формаций, в которых они занимали такое выдающееся место. И для истории, в истории от них останется лишь то, что они значили в этом ряду преобразований и последствий. Ибо историческое рассмотрение воспринимает прошлое как безостановочное вплоть до наших дней движение, часто по спирали, как непрерывное движение во всех сферах нравственных сил, как большой труд, продолжить который и передать его будущему есть призвание настоящего.

385

Что движение повторяется всё снова и снова по одной и той же формуле; при ощущении недостатков и давления возникших порядков формируется представление, что здесь есть много такого, что не должно быть таким, что оно должно стать иным, лучше, следовательно, складывается идеальный образ, идея, которая должна осуществиться, согласно которой имеющееся должно быть реформировано, должно быть создано нечто новое, лучшее. И это вожделённое новое волнует и движет сердца, повышает нетерпеливое желание увидеть его достигнутым, пока затем не появятся гениальные, исполненные этой идеей характеры, чтобы осуществить её.

Та же схема, заимствованная сначала из практических сфер, повторяется mutatis mutandis и в других сферах, как бы сама собой. «Идеи являются критикой того, что есть и чего нет, но должно быть»,– говорится в «Очерке» §78 (83). Как только эти идеи претворяются в жизнь, они превращаются в новые порядки, затем входят в привычку и становятся инертными и неподвижными и тем самым снова требуют критики, таким образом, процесс повторяется всё снова и снова.