Г) Святое и религии §66(71)

Если в связи с нашими размышлениями я говорю о сфере религии как о сфере наиглубочайших нравственных общностей, то это только потому, чтобы обозначить подходы, которые для решения нашей задачи следует здесь рассмотреть.

342

Мы ранее говорили, что язык делает человека человеком. Точно так же ему присуща и свойственна религия, в какой бы форме она ни проявлялась. И язык есть не мысль, а лишь чувственное выражение мысли, но он совершенно необходим мышлению, как тело духу. В отношении религии мы можем сказать то же самое.

Ибо и то и другое, и язык и религия, точнее, мышление и вера являются только первичными формами.

Язык, как мы видели, содержит только один аспект глубочайшей душевной жизни, отзвук всего того, что проникает в наше Я благодаря впечатлениям, и даже если это те впечатления, которые у него возникают, когда оно думает, т. е. в форме слов, произнесённых громко или про себя, воспринимает своё собственное содержание. Наше Я всегда имеет себя в противоположности к другому, даже если оно постоянно обращается к самому себе. Но точно так же, как чувство этой его пунктуальности есть в Я потребность в самопознании и самовосприятии в целом, в саморасширении из себя вовне и до бесконечности, потребность иметь это бесконечное как свою истину и свершение, как абсолютное, знать его в себе и себя в нём. Таким образом, душа чувствует религиозно. Но как же она выражает это? Ибо для этого ей нужно какое-либо выражение, если она хочет обладать этим чувством, т. е. сознавать его.

Мы видели, что язык даёт имена вещам. Под этими именами они теперь мыслятся, и нераздельно с этими именами протекает их внешнее бытие и жизнь, как нечто внутренне связанное в себе.

В языке, можно сказать, мыслящий дух субъективирует, очеловечивает мир. Он нуждается также в форме, чтобы самому стать объектом этого мира. Совершенно понятно, что он, прежде всего, использует для этой цели грандиозные явления, которые он может воспринимать чувственно, чтобы выразить их, показать в них, как в зеркале, то, что наполняет его душу, как бы употребить мир в качестве языка своего религиозного чувства.

343

Это бесконечное в нём, в котором он чувствует себя как в целом и как целое, тогда может ему представиться как высокое, безмолвное звездное ночное небо, безбрежное волнующееся море и т. д. И тотчас разыгравшееся воображение будит мысль, ибо всё, что происходит на звездном небе, в волнующемся море, так много говорит о том, что происходит в душе! Но по мере того как в образах грандиозных явлений развёртывается то, что волнует душу человека, становится всё очевиднее, как недостаточны те формы, в которых может выражаться самое сокровенное. Они все чаще будут отбрасывать внутреннюю связь с внешним миром, становясь более одухотворенными. Внутренний мир духа, мир идей все больше будет оттеснять те грандиозные явления. Здесь появится выражение божества, понимание, что Бог есть дух, что человек создан по его подобию. Всё больше будут научаться поклоняться Богу в духе и истине. В конце концов, будет найдена наивысшая форма, что Бог есть личность, что он есть слово, что он есть наивысшее нравственное завершение, а мышление человека есть лишь некая работа в направлении понимания Бога.

Мы начали наш ряд религиозных выражений с тех великих явлений чувственного мира, в которых выражалось богопочитание. Не все религии обращаются к таким значительным явлениям природы, чтобы выразить себя. Существуют религии, которые выбирают для этого случайные предметы: дерево, кусок дерева, кость или камень и т. д. Но в них нет, как и в языке, ни малейшего выражения религиозного чувства, которое было бы именно религией, которое излагало бы все представление о божестве тех, кто так верил, и удовлетворяло бы их сердце. Ибо они испытывают религиозное чувство только в этой форме, и только одна эта форма есть выражение их религиозного чувства. В этой вере заключена вся религиозная субстанция их сущности, как в языке вся интеллектуальная. Вера есть лишь другой аспект духа народа.

Так рассуждая, мы вступили на путь понимания особо важной и трудной области, я имею в виду область мифологии. Разве только мы должны будем теперь сформулировать это понятие по-другому и более чётко, чем это сделано в учёных трудах, основанных на греческой мифологии.

344

Мы знаем, что вера есть некая уверенность в том, на что надеются, и отсутствие сомнений в том, чего не видят. Уверенность, что ты есть не только это случайное единичное, а находишься в целом и чувствуешь себя в безопасности, следовательно, это наивысшая уверенность в самом себе и её условие есть вера. Она высказывает то, как я ощущаю себя по отношению к целому и как целое. Выражение этой веры будет зависеть от того, насколько глубоко и широко воспринимается эта цельность. Ибо это выражение есть форма объяснения этой целостности. И как это выражение, эта форма веры относится к самой вере, так и язык относится к мысли; а именно, хотя форма выражает веру не всю целиком, однако вера движется лишь в этой форме.

Каким же малым и потерянным должно казаться наше Я, цельность которого находит достаточное выражение в случайно найденном камне или кости! Не этот фетиш есть божество, а вера делает его таинством, и только в такой форме наличествует божественная власть в сознании, и только в такой форме видна её сила, её милость и немилость. Нравственное наличное бытие здесь есть только в форме случайности и произвола, т. е. в форме, самой близкой тварному.

Большим прогрессом является уже то, что взаимосвязанное одинаковое воление выражается как высший атрибут божественной силы, объективируя себя, оно представляет её в созерцании вечно и равномерно чередующегося порядка, заведенного в природе, например солнце и луна, бег планет. Известно, какое большое значение имел культ звезд и как он был распространён.

Двумя путями выходят за пределы этих верований. Во-первых, упрямство и лукавство человеческого ума, допуская, что власть Бога, как и всё иное природное, присутствует лишь вовне, пытается объяснить её точно так же, как природное. Тогда следует просьбами, принося жертвы, творя чудеса, видоизменить волю вечного порядка, тайными, колдовскими заклинаниями смутить и обуздать её.

345

Дело доходит до тех вавилонских форм, когда, высчитывая весь порядок звёздного мира и составляя искусственные схемы и системы, полагали, что одновременно постигали искусство колдовства и предсказаний.

Во-вторых, казалось, что тот строгий, неумолимый порядок является прикованным к одной звезде, к одному камню, одной точке, которую среди всех точек избрало себе это племя, этот род. Все другие, хотя и существуют, но принадлежат другим, враждебным племенам. Так, вокруг древней Каабы в Мекке сложился единый культ многих арабских племен. Этот камень есть знак союза с одним среди многих, которому они, прежде всего, хотели служить. Из такого источника происходит культ одного из родственных племён, которое затем, пройдя через неслыханные испытания и обретая не раз спасение, переживает то, что перед этой властью Бога есть другие Elohim, Elelim ⁹⁷, и что этого одного следует называть: «Я есмь Сущий» (Иегова, Яхве) (Исх. 3, 14). Здесь впервые познано божество, как неизменное, но и Единое, стоящее над всем историческим движением, над всей природой, как творец мира и властитель всех судеб, вечный и неизменный, как дух.

Тот момент, когда душа восприняла как свое целое и всю живую подвижность и восприимчивость, в которой она чувствовала себя становящейся и растущей, знаменовал совершенно иное начало. Тогда она увидела в звездном небе не строгое тождество порядка, а движение и перемену; она стала видеть в природе вокруг себя все новую жизнь и перемену вещей. Они казались ей живыми, одушевленными, по-человечески чувствующими и волящими, их дела и страдания были совсем подобны делам человека, только более великими, более глубокими, божественными. В их делах и страданиях она полагала узнавать свою собственную историю. Только теперь возникает подлинный мир, религиозное воззрение в форме священной истории. И тем самым и непосредственно было дано, что эти события, подобно человеку, всё более и более теряют свою природную основу и фиксируют только антропоморфизм, этический вид; в нём находят форму выражения развивающегося подлинного жизненного содержания.

346

Именно это развитие прошли все индо-германские племена и, проходя его, индийцы перешли к своему великому учению Будды, греки – к глубоко человеческому познанию, которое достигает апогея в их философии; в той форме, которая затем слилась с мессианской идеей еврейского народа, чтобы подготовить почву христианству.

Я не буду излагать, как здесь место мифа заступила совсем иная форма, действительная история, факт жизни Иисуса. Этот факт ознаменовал начало нового мира. Было открыто и познано единственное, что необходимо, единственное, в котором отныне движется весь христианский мир идей, или всё же должен бы двигаться. Ибо то, что в действительности весь ряд уже преодолённых ступеней: фетишизация реликвий, магическое действие освященной руки,– всё снова и снова вторгается в мифологию священной истории, даже церковь считает их важным; есть знак, как глубоко укоренено в природе человека язычество, как для неё трудно держаться на высоте своей свободы и призвания.

Следовательно, в таких формах движется идея святого в религиях, которые представляют собой как бы речь веры; и как языки, так и они объединяют всех тех, кто в таких формах находит выражение своему религиозному чувству.

Но здесь важна не только общность этих выражений веры. Такие выражения, как бы ни казалась сама вера заключённой в них и обусловленной ими, всё же следует отмечать по существу от веры, как мысль от языка. Они являются лишь поиском правильного выражения. Глубоко внутреннее чувство растёт и становится всё богаче и мощнее, и выражение не может его охватить. И чем богаче и мощнее выражение, тем глубже и богаче становится само содержание, и сознание его глубины растёт вместе с ним. Поэтому эти религиозные выражения, подобно языкам, имеют свою историю, свои глубоко значимые изменения. И в истории этих выражений веры сама вера становится чище, выше, сознательнее; и она имеет свою историю.

347

Но сама вера, чем она искреннее, тем сильнее хочет проявиться в целостности нравственных сил. Если можно так сказать, насколько она понимает их всех как атрибуты божества, настолько она стремится вложить, вживить в них идею божества, она хочет их освятить: «Святы будьте, ибо свят Я, Господь, Бог ваш» (Лев, 192). Отсюда все познанные нравственные сферы являются сформулированными в зависимости от меры веры, насколько они в ней обоснованы, соотнесены с ней. В них познают, какова вера, в них она доказывает, подтверждает себя наделе более четко и действенно, чем в одних догматах веры. Вся нравственная жизнь коренится в религиях, является наряду с религиозными представлениями вторым, более точным их выражением. Глубокое чувство, которое не выразилось в мифах, легендах и т. д., а также в догматической спекуляции, находит в освящении жизни всё новый повод для своей реализации.

Таким образом, складывается содружество тех, которые хотят обобщить идеей святого всё то, во что они верят, чем живут, образуется товарищество, которое направлено главным образом на то, чтобы знать и сохранять как τελοζ, цель, как энергию и истину их союза самое лучшее всех идеальных сил, а именно идею святого, каковая целиком и полностью не выражается ни в одном индивиде. Они образуют общину.

Так же люди, объединенные в Элевсинских мистериях, дионисийских праздниках, панафинеях образуют общины. Но эти общины лишь преходящи, образованы только для этих обрядов, только для этого ряда религиозных вопросов. Люди, так объединенные, будучи полисной общиной Афин, имеют праздник Афины, как семьи они отмечают апатурии, нечто вроде Ομοπατούρια; как виноградари, они празднуют в своих демах сельские дионисии; будучи земледельцами, они собираются в Элевсинском храме также и потому, что позднее стали задумываться, что ждёт их после смерти. Создаётся впечатление, как будто житель Аттики в зависимости от его многочисленных человеческих, нравственных интересов принадлежит всякий раз к особому объединению; индивидуум в своей свободе и индивидуальности является всё ещё глубочайшим и самым верным, что познал дух.

348

Это никак не первое, органическое образование, а результат уже высокоразвитого способа познания природы духа и свободы. По сравнению с ним есть одна форма, глубоко связанная и связующая. Ибо идея божества есть нечто, во что все верят, есть сила, от которой зависят благо и горе любого индивида, сила, которой покоряются, которой нужно служить, чтобы не потерять её милость и не навлечь на себя её гнев. Но как ей служить? Кто ведает, что ей угодно? Кто владеет тайной ублажать ее, ежели она гневается, и завоевывать ее, ежели она от тебя отвернулась? Тот, кто держит в своих руках тайну, будет властвовать над общиной верующих, будет устанавливать свою власть и обосновывать на века.

В такой форме иерархии и богослужения идея святого появляется очень рано. В Индии мы можем проследить её становление. Там, как и в Египте и Вавилоне, жречество представляет собой замкнутую касту. Там над жизнью и развитием народа с ранних пор господствует альтернатива духовной и светской власти: в борьбе между жречеством и государством движется, развивается их внутренняя история.

Поэтому понятно, каким было прогрессом то обстоятельство, что у народа Эллады этот шаг к образованию иерархии произошел не так, как в Индии, что любой эллин в своём кругу во время праздников мог быть священнослужителем, что антагонизм между государством и духовной иерархией не имел места, а община была просто заключена внутри государства и в его законе. Поэтому Эллада не пришла к систематике своей мифологии, своего учения о богах, поэтому она завершилась не теологической, а философской спекуляцией. И эта спекуляция не была отрицанием свободы и индивидуальности, окончательным отрицанием Бога и мира (Нирвана), как в современной Индии, а она была преображением и исполнением того, что религиозная жизнь Древнего мира несла в себе в зародыше и что она развивала.

349

С одной стороны, народ Эллады, а с другой – иудейский народ завершили религиозное формирование Древнего мира. Здесь благодаря великим учреждениям, которые носят имя Моисея, была образована община во имя Бога и служения ему, который заявит о себе как Спаситель; там он был узнан как Единый, Всемогущий, Святой; здесь было понято государство и право, весь нравственный порядок и любое познание как исходящее от него и возвращающееся к нему. Но как часто народ отходил от Бога, как часто царская власть отрицала, что она лишь в нём; и когда, наконец, народ, государство и храм порвали с чуждой властью, единственной надеждой было то, что помазанник Божий возобновит жречески национальную власть царя! Пока не пришли к пониманию, что значит основание «царства, которое не от мира сего», царства, в котором все люди являются детьми Божьими, в котором все народы, все человечество должно быть единым как жреческий народ, и каждый в нем священнослужитель.

Я не буду далее объяснять, как в этом христианском мире возобновился антагонизм государства и церкви, как они боролись за власть, как в этой борьбе возникло бесконечное число направлений, которые, сменяя друг друга, определили образ бытия рода человеческого; как в средние века эта борьба увенчалась полной победой церкви над государством, ибо в этом похожи христианская церковь и ислам. То обстоятельство, что на христианском Западе государство освободилось от такого ига, послужило началом Реформации. И это весьма знаменательно, что она совпадает с возрождением классических штудий, что жречество всех христиан, т. е. оправдание одной только верой, является её ядром. И сразу же прибавляется новая потребность: идти на основе этого познания вперёд, к общине, ибо именно это в большей степени, чем учение о таинстве причастия, составило и ещё сегодня составляет противоположность между лютеранством и реформатским вероисповеданием.

350

Для меня было важно только обозначить по-порядку главные мотивы, о которых идёт речь в этой сфере идеи святого, и доказать, какое множество различных исторических развитий наличествует здесь, развитий, по отношению к которым мы совершили бы большую несправедливость, если бы не признали их непрерывность, идущую из древности в христианское время, т.е. религиозное единство человеческой истории.

Но ещё более внимательны мы должны быть относительно другого аспекта. Здесь имеет место то же самое, что и в любой сфере идей: каждая из них, каковая волнует и наполняет личность, претендует слыть по-своему всеохватывающей и всё определяющей, определять и наполнять единолично душу человека. Как многие считают, что пиетет по отношению к семье является абсолютно нравственным, выше любого другого долга, в нём заключено и обосновано все прочее. Затем национальная идея, воспламеняющая сердца, хочет быть мерой и нормой всего. Далее государство претендует быть абсолютно нравственным, не только осуществлять контроль за всеми другими нравственными сферами, но и основывать их и оснащать. Наконец, то же мы видели в идеальных сферах; идея святого, кажется, в своей власти и экспансивной энергии заглушает и поглощает все другие нравственные силы, движущие жизнь, даже идею власти.

Тем, кто видит дальше сиюминутного момента, может, пожалуй, показаться странным, как будто огромная сфера нравственного наличного бытия в опасности, что её поглотит мертвящая односторонность. Но мы знаем, что все нравственные силы имманентны природе человека и что они в неутомимой и бесконечно меняющейся подвижности, борясь друг с другом и пересекаясь, критикуют друг друга и с каждой новой фазой своего движения повышают горизонт нравственного мира, увеличивают созидательную силу нравственного наличного бытия.

351