Вопр, № 2

Но уже на примере духовного и художественного опыта Д. И. Фонвизина можно видеть, что как только художник, соприкасаясь с действительной сложностью и трагизмом бытия, начинает испытывать сильные и глубокие чувства, он обращается к церковнославянской языковой стихии в ее первоначальном, подлинном значении. Образец такого обращения насколько поражает силой трагизма, настолько же и емок, распространен не во вне, а во внутрь. Речь идет о вступительной части в «Чистосердечном признании в делах моих и помышлениях», точнее о первых двух страницах, где автор перед лицом тяжкого недуга и возможной близкой смерти размышляет о прошедшей жизни. Эти размышления, если опустить предваряющее их замечание об аналогичном сочинении Жан-Жака Руссо, открывает фраза, напоминающая первую строку «Божественной комедии» Данте: «Но я, приближаясь к пятидесяти летам жизни моей, прешед, следственно, половину жизненного поприща…» Продолжает ее признание в том, «что едва ли остается мне время на покаяние, и для того да не будет в признаниях моих никакого другого подвига, кроме раскаяния христианского: чистосердечно открою тайны сердца моего и беззакония моя аз возвешу»⁷. Церковнославянская стихия, которой перенасыщена эта часть текста, обусловлена желанием облегчить страдания души раскаянием. Писатель оказывается лицом к лицу с последней правдой, с откровением. Здесь есть только внутреннее, личное, «уединенное», это, по сути, его последнее слово, обращенное к самому себе, а через предельное погружение в себя к Богу. Но интересно и другое – то, как исповедь кающейся души перетекает в текст, в центре которого уже не человек, живущий предчувствием Страшного Суда, а автор, художник, возвращающийся в своих воспоминаниях к прошедшей жизни, вновь переживающий ее и изображающий. Причем этот исход «внутреннего человека» в мир не противоречит предыдущему. Церковнославянская языковая стихия, уступая место языку, соответствующему объективно-повествовательному характеру изложения событий, накладывает тем не менее на него свой отпечаток. Тон, который был задан ею, изменяет само качество прозы Фонвизина, о которой совершенно справедливо сделано следующее замечание: «В "Чистосердечном признании" немало блестящих страниц, при чтении которых невольно вспоминается проза Пушкина»⁸. В данном отношении можно вспомнить «Поучение» Владимира Мономаха, которое своей композицией и отчасти содержанием напоминает сочинение Фонвизина и соответственно напоминает его и тем, как распределяются в нем функции церковнославянского и древнерусского языков.

Вопр. 16 Гоголевское и пушкинское начала

«ГО́ГОЛЕВСКОЕ НАПРАВЛЕ́НИЕ» — лит. направление, начало к-рому положил Н. В. Гоголь «петербургскими повестями», «Ревизором» и «Мертвыми душами» и к-рое определилось в 40-х гг. как натуральная школа. В. Г. Белинский, выступавший горячим сторонником натуральной школы, подчеркивал ее связь с идейно-худож. принципами гоголевского реалистич. творчества, утверждая плодотворное влияние гоголевской школы на совр. рус. лит-ру. Термин возник в 50-х гг. 19 в. в полемике между революционно-демократич. и либеральной критикой как обозначение социально-критич., сатирич. линии в рус. лит-ре. Демократич. критика выступила с обоснованием «Г. н.» в совр. лит-ре. Этой цели прежде всего был посвящен обширный труд Н. Г. Чернышевского «Очерки гоголевского периода рус. литературы», печатавшийся в «Современнике».

Критика идеалистическая, либеральная (Дружинин, П. В. Анненков, С. С. Дудышкин, Н. Д. Ахшарумов) и славянофильская (А. А. Григорьев, Т. И. Филиппов, Б. Н. Алмазов, Е. Н. Эдельсон) писала о необходимости преодоления гоголевского «одностороннего» критицизма и о победе «пушкинского направления», «чистой художественной поэзии», «здорового» отношения к жизни. Подтверждение этого тезиса пытались найти в творчестве А. Н. Островского, А. Ф. Писемского, И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, односторонне характеризуя нек-рые стороны творчества этих писателей.

«Пушкинское направление» объявлялось либеральной критикой единственным подлинно поэтическим выражением якобы «чистого искусства». «Г. н.» истолковывали как иск-во «грубое», даже низменное. В противовес подобному искажению действит. смысла эволюции рус. реализма критики революц.-демократич. лагеря всемерно подчеркивали обществ. значение критич. пафоса именно «Г. н.». Продолжая точку зрения Белинского, Чернышевский и Добролюбов справедливо утверждали, что для современной жизни нужна не столько «поэзия действительности», сколько «идея отрицания» ее, составляющая пафос творчества Гоголя. Вместе с тем революц. демократич. критика понимала, что «Г. н.» не может просто повторять Гоголя. Чернышевский в «Очерках гоголевского периода» говорит о необходимости «более полного и удовлетворительного развития идей, которые Гоголь обнимал только с одной стороны, не сознавая вполне их сцепления, их причин и следствий». Вскоре он отметил в «Губернских очерках» Щедрина отсутствовавшее у Гоголя ясное понимание связи отдельных «безобразных фактов со всею обстановкою нашей жизни». Т. о., в основе лит.-эстетич. полемики был вопрос об отношении к рус. действительности, об обществ. роли лит-ры, ее задачах и путях развития; в конечном счете это был спор о том, по какому пути пойдет рус. лит-ра — по пути «чистого» (по существу, охранительного) иск-ва или по пути прямого, открытого служения народу, т. е. по пути борьбы против крепостничества и самодержавия.

В целом же влияние «Г. н.» на дальнейшие судьбы рус. лит-ры свидетельствовало о победе материалистич. эстетики над идеалистической, что благотворно сказалось на развитии рус. реалистич. иск-ва.