Критическое рассмотрение идеографического строения исторического знания

В предшествующем отделе я попытался систематично из­ложить то построение теории исторического знания, которое получается, если придерживаться идеографической точки зре­ния; мне казалось желательным развить систему основных ее принципов в том виде, в каком я понимаю их, не стесняя себя ни изложением одного какого-либо построения, предло­женного данным мыслителем, ни критикой его выводов. Теперь не мешает, однако, войти в рассмотрение некоторых отдельных положений, вызывающих разногласие даже среди самих при­верженцев идеографического построения истории.

Сами основатели разбираемой теории, например, слишком мало обращают внимания на то общее, что оказывается между знанием в номотетическом смысле и знанием в идеографи­ческом смысле. Выше мне уже пришлось заметить, что научное знание стремится к объединению разрозненных эмпирических данных и что такая задача должна быть общей для обоих видов нашего знания, хотя и достигается нами разными путями. Приверженцы идеографического направления, однако, слиш­ком увлекшись логическим противоположением «естествозна­ния» – истории, преимущественно настаивают на различии тех познавательных задач и точек зрения, с которых такое разъединение производится.

В теории задача, преследуемая научным знанием вообще, и общая обеим его областям, остается в тени, что уже дает не совсем правильное понимание собственно идеографического построения: увлечение тем же противоположением оттесняет на задний план и ту объединительную функцию, которую история должна отправлять с идеографической точки зрения, а пренебрежение ею ведет и к дальнейшим последствиям.

В самом деле, если история в идеографическом смысле объединяет наше знание о действительности, то, поскольку она научно строит не только целое, но и реальное соотношение между частью и целым, она должна представлять себе пос­леднее в виде такой индивидуальности, которая вместе с тем состоит из частей; историк, значит, должен научно устанав­ливать их значение для индивидуального целого, принимаемого им в качестве данного. С последней точки зрения, если бы историк стал рассматривать хотя бы весь мир или весь мировой процесс как данное индивидуальное целое, он должен был бы признать своей задачей, в самом широком смысле слова, и изучение реального соотношения между частями и таким целым; само собою разумеется, что ту же точку зрения он может применять и к более узкому содержанию, например к истории человечества и т.п.

В только что указанном, чисто формальном смысле все же можно, пожалуй, сказать, что история занимается изучением «индивидуального»: ведь связь между частями и целым в известном смысле также признается «индивидуальной». Не следует забывать, однако, что, упуская из виду объединитель­ную функцию исторического знания, легко придать понятию «индивидуального» гораздо более узкое значение, отчасти уже поставленное в зависимость от его содержания: под индиви­дуальным в последнем смысле можно разуметь конкретно данные в действительности индивидуальности, т.е. личности и события; но уже на основании вышеприведенных соображений естественно прийти к заключению, что, за исключением разве предельного случая, нельзя ограничивать область истории изучением таких «индивидуальностей» (т.е. личностей и событий), отдельно взятых, вне их отношения к данному целому. Вышеприведенные соображения, однако, не всегда достаточно принимаются во внимание приверженцами идеографической теории; напротив, они слишком мало настаивают на том, что само целое представляется историку такой индивидуальностью, которая мыслится в качестве состоящего из частей целого, и что с последней точки зрения задача истории как науки и состоит в объяснении того реально-индивидуального отноше­ния, которое обнаруживается между частями и данным исто­рическим целым.

В связи с только что приведенными рассуждениями можно рассмотреть и другое положение основателей теории: в задачу истории-науки они включают «изображение единичного» или «изображение индивидуального» и т.п.; но мне не раз при­ходилось уже указывать на то, что история–наука занимается прежде всего научным построением конкретной действитель­ности, а не ее «изображением». Научное ее построение обнаруживается, например, и в установлении исторического значения фактов, и в аналитическом изучении ее с точки зрения причинно-следственной связи, и в синтетической ее конструкции, хотя бы, положим, в образовании понятия об историческом целом. Итак, лучше отличать научно-историчес­кое построение от изображения действительности, легко сме­шиваемого с художественным воспроизведением ее с чисто эстетической точки зрения.

В сущности, сводя понятия о требованиях сознания вообще и о системе абсолютных ценностей в области исторических построений к понятию об этической ценности, основатели идеографической теории полагают, что самое установление системы абсолютных ценностей не входит в специально-историческое изучение, что историк исходит из «данного ему» (и, значит, не чисто личного) «интереса» к той действитель­ности, которую он изучает и что сам процесс ее изучения производится путем научно-исторического метода, который (в специально-научном его значении) можно применять к какому угодно объекту; следовательно, историк может выбрать его и путем отнесения его к одной только общепризнанной ценнос­ти, объективно данной ему в опыте. Такое положение, однако, нисколько не устраняет необходимости и для того, кто зани­мается исторической работой, сознательно различать отнесение данного объекта к обоснованной ценности от отнесения его к ценности общепризнанной, а не довольствоваться лишь простой интуицией. Ведь в случае отнесения объекта к цен­ности, без ее обоснования, историк будет признавать общеп­ризнанную ценность только фактом, критерий выбора которого нельзя почерпнуть из него самого; такой факт можно под­вергать лишь «психологическому анализу». Итак, вышеприве­денная конструкция, в сущности, предполагает опознание со стороны историка абсолютных ценностей, с точки зрения которых он мог бы обосновать ценность общепризнанную. Слишком мало останавливаясь на выяснении этой связи, представители разбираемого направления также мало обращают внимания и на совпадение между отнесением к обоснованной ценности и отнесением к общепризнанной ценности.

Не достаточно оттеняя только что указанное положение, основатели идеографической теории также пренебрегают раз­личием между всеобщим значением данной индивидуальности (личности, события) и ее историческим значением; последнее связано с вышеуказанным понятием о действенности инди­видуального и, значит, с понятиями о численности и о дли­тельности его последствий. История действительно должна считаться с индивидуальным; она должна научно построить его, т.е. объяснить, каким образом из общего возникло частное; но историк не может остановиться на такой стадии своей работы. Индивидуальное получает историческое значение в его глазах, поскольку оно становится «общим достоянием», сле­довательно, поскольку оно отпечатлевается или повторяется в других индивидуумах. И чем число таких повторений больше, тем и «всеобщее значение» факта, уже за ним признанное, становится важнее (в положительном или отрицательном смысле) и в историческом отношении. Таким образом, с точки зрения действительности индивидуального, следует признать, что объективный признак общего значения данного конкрет­ного факта, отнесенного к ценности, состоит в общем содер­жании данной общественной группы, поскольку оно характе­ризуется именно этим фактом.

Вообще, несколько упуская из виду понятия о численности и длительности последствий, основатели идеографической теории не могут отметить и связь между этими понятиями и понятиями о консенсусе и об эволюции; они также едва ли достаточно заботятся о том, чтобы в понятие свое об исто­рическом развитии включить понятие об историческом зна­чении звеньев данного необратимого эволюционного рода, мыслимых как части одного эволюционного целого, да и слишком мало останавливаются на выяснении того, каким образом понятие о человеческом развитии конструируется в зависимости от такого именного его значения.

При оценке разбираемой теории следует еще иметь в виду, что она мало интересуется свойствами объектов, изучаемых историей. В самом деле, с чисто логической точки зрения, из нашего научного знания легко выделить целую группу исторических наук, занимающихся изучением конкретно дан­ной действительности; но с такой точки зрения, в противоположность «естествознанию», включающему и психологию, и социологию, к группе исторических наук придется причислить, например, и геологию, и историю культуры. Деление наук, производимое с указанной точки зрения, вовсе не считается со свойствами изучаемого объекта; принимая его во внимание, можно сказать, однако, что социология, например, все же ближе к истории, чем геология и т.п.: геолог может свободно игнорировать принцип чужого одушевления; социолог и ис­торик, напротив, исходят из такого принципа в своих пос­троениях, что обусловливает и сходство в некоторых методах их исследования; геолог пользуется исключительно законами физики (в широком смысле), а социолог и историк – в значительной степени законами психики для научного постро­ения действительности.

Такие перекрестные соотношения часто слишком мало принимаются во внимание основателями идеографического построения: резко различая «естествознание» от исторической науки, они забывают, что некоторые отрасли «естествознания» пользуются принципами, общими с теми, которые употребля­ются историками, не говоря о том, что вышеуказанная тер­минология («естествознание» и «история-наука») представля­ется во многих отношениях искусственной.

Ввиду только что указанного перекрестного соотношения между науками, изучающими более или менее общие им объекты, логическое противоположение между общим и час­тным трудно осуществить на практике в полной его исклю­чительности: ведь термины естествознание и история давно уже ассоциировались с фактическим содержанием сложившихся наук, каждая из которых фактически занимается частью обоб­щением, частью индивидуализированием и, значит, по своему содержанию не может быть резко противопоставлена другой, а характеризуется разве только преобладанием одной из таких точек зрения. Следовательно, принимая во внимание факти­ческое содержание наук, можно сказать, что история, подобно естествознанию, в сущности, может иметь дело с относитель­ными обобщениями хотя бы потому, что историк, за отсут­ствием нужных ему относительно общих понятий, сам выра­батывает их применительно к изучаемым им объектам и в зависимости от тех именно познавательных целей, которые он преследует.

Понятие о процессе образования «группы», например, представляется историку относительно общим, поскольку он изучает возникновение ее путем установления общих между ее элементами черт, хотя бы, например, в тех случаях, когда он следит за повторением в сознаниях индивидуумов данной группы одного и того же индивидуального факта, открытия, изобретения, за его постепенным распространением в данной общественной среде и т.п.

Историк может также образовывать относительно общие понятия, поскольку он рассуждает о чем-то общем между частями одного и того же целого (коэкзистенциального или эволюционного).

Следует иметь в виду, что такие же понятия с относительно общим содержанием историк может конструировать и с чисто эволюционной точки зрения. Трудно представить себе возмож­ность построения эволюционного ряда, обыкновенно предпо­лагающего известную степень отвлечения, без «закона» обра­зования такого ряда: каждое из звеньев его может отличаться от остальных и, тем не менее, в процессе образования их, одного из другого, должно оказаться нечто общее, некая «общая тенденция», обнаруживающаяся в данном ряде. Далее, изучение совпадения логического построения некоторых рядов с объективно данной последовательностью исторических фак­тов (например, в истории наук) тоже может выяснить то общее, что в данном ряде заключается, хотя бы он в действительности и был известен нам лишь по одному данному случаю. Наконец, само понятие непрерывного развития данного ряда предпо­лагает построение относительно общего понятия о повторя­емости данного культурного фонда в целом ряде поколений.

Таким образом, фактически историк может сам вырабаты­вать и относительно общие исторические понятия. В логичес­ком отношении сознательно различая номотетическую точку зрения от идеографической, он, конечно, не должен смешивать их, но в действительности он может соединять их в своей исторической работе.

Само собою разумеется, что практические условия такой работы над сырым материалом (например, трата времени и сил, сопряженная с изучением его, совершенно раздельно с каждой из указанных точек зрения разными исследователями и т.п.) естественно приводят к тому, что один и тот же исследователь обрабатывает его и с номотетической, и с идеографической точек зрения.

Впрочем, теория исторического знания, построенная с идеографической точки зрения, ничего не имеет против такой фактической комбинации; но она не должна приводить к смешению двух принципиально разных точек зрения, с которых один и тот же ученый может изучать эмпирически данную ему действительность.

ИСТОЧНИК

Социология в России XIX – начала ХХ веков. Социология как наука. Тексты. Вып. 2 / [под ред. В.И. Добренькова]. – М.: Международный Университет Бизнеса и Управления, 1997. – С. 398–415.

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

1. В чем сильные и слабые стороны номотетического метода?

2. В чем суть научного характера идеографического построения истории?

3. В каких случаях статистические выводы бывают малоубедительны?

4. Как А.С. Лаппо-Данилевский относится к проблеме исторических законов?

5. В чем суть номологических обобщений номотетической школы?

6. Какие положения вызывают разногласия среди приверженцев идеографического построения истории?

7. Какое получается построение теории исторического знания, если придерживаться идеографической точки зрения? А какое – если придерживать номотетической точки зрения?

8. В чем сильные и слабые стороны идеографического метода?

9. Чем пренебрегают основатели идеографической теории?