II.5. Неокантианская социология

В теме 7 курса «История социологии в России» дается общая характеристика неокантианской социологии.

Смысл неокантианского подхода к реальности заключается в идее конституирующей активности человеческого мышления как источника априорных сущностных определений бытия, на основе которых созидается и структурируется мир человека. Главное для неокантианцев – поиск правовых идеалов и оценка социальных реалий с позиций должного.

Неокантианцы противопоставили наивному реализму позитивизма методологию, объясняющую уверенность в логической обязательности суждений о содержании индивидуального переживания и учитывающая нравственную точку зрения.

Знакомство с работами А.С. Лаппо-Данилевского, В.М. Хвостова и Б.А. Кистяковского поможет Вам лучше понять сущность неокантианского направления в социологии.

Работа А.С. Лаппо-Данилевского дополнит ваши представления о методах социологии на основе рассмотрения познавательных возможностей номотетического и идеографического методов построения исторического знания.

Анализ работ В.М. Хвостова даст вам представление о неокантианском подходе к предмету и методам социологии.

Работа Б.А. Кистяковского поможет вам понять специфику социальной гноссеологии.

Изучение первоисточников логично начать с общего ознакомления с биографическими данными ученых, обратив внимание на их базовые теоретико-методологические посылки.

Лаппо-данилевский а.С.

ОБ АВТОРЕ

Лаппо-Данилевский Александр Сергеевич

1863–1919

– ученый, историк и социолог антипозитивистского направления.

Действительный член Российской академии наук. Окончил историко-филологический факультет Московского университета (1886), затем читал здесь лекции и вел семинар по методологии истории (1900–1919).

А.С. Лаппо-Данилевский – один из наиболее обстоятельных критиков социологической доктрины О. Конта. В своем труде по методологии истории детально обосновал понятия номотетического и идеографического методов в социальном познании. Относился к научной школе отечественного неокантианства.

Основные труды, имеющие отношение к социологии: «Основные принципы социологической доктрины О. Конта» (1902), «Методология истории». В 2 т. (1910–1913), «Главнейшие направления в теории исторического знания» (1918), «Основные принципы исторического знания и главнейших его направлений: номотетического и идеографического» (1918).

ТЕКСТ

Лаппо-Данилевский А.С.

НОМОТЕТИЧЕСКОЕ И ИДЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОСТРОЕНИЕ

ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ⁴²

Критическое рассмотрение номотетического построения

исторического знания

Научно объединенное или обоснованное знание может стре­миться и к обобщению данных нашего опыта, и к их ин­дивидуализированию; смотря по познавательным целям, которые мы себе ставим, или по той точке зрения, с которой мы изучаем эмпирические данные, можно в одной и той же вещи разыскивать или общее ей с другими вещами, или то, что именно ее характеризует как таковую в ее конкретной инди­видуальности. Следовательно, номотетическое построение, имеющее в виду одно только обобщение, не в состоянии удовлетворить нашего интереса к действительности: при по­мощи общих понятий оно не может обнять ее многообразие и своеобразие: слишком «редуцируя» и «стилизируя» действи­тельность, оно не дает нам знания ее индивидуальных осо­бенностей; оно не может установить и достаточно обоснован­ных принципов или критериев выбора конкретных историчес­ких фактов, имеющих историческое значение: с номотетической точки зрения историк легко упускает из виду или про­извольно исключает из круга своих наблюдений факты (лич­ности, события и т.п.), которыми история не может прене­бречь. Сами приверженцы номотетического построения при­нуждены считаться с такими фактами, но не дают научного их построения: признавая, например, самостоятельное значение воздействия человеческого сознания на материю, они не обращают внимания на ценность его индивидуального харак­тера; утверждая единичность всемирно-исторического процес­са, они все же готовы довольствоваться его типизацией; полагая, что «одна только индивидуальность порождает новые силы общежития», они не определяют именно ее значение для истории и т.п.⁴³. Впрочем, помимо теоретических соображений, номотетическое построение оказывается недостаточным и с точки зрения практической: оно не дает понятия о той совокупности реально данных условий пространства и времени, в которых протекает наша деятельность и без надлежащего знания которых человек не в состоянии ни поступать пра­вильно, ни действовать с успехом; и в таких случаях сторон­ники разбираемого направления не располагают принципами, на основании которых можно было бы подойти к решению проблем, столь важных в практическом отношении. Итак, можно сказать, что номотетическое, обобщенное знание не в состоянии дать удовлетворение нашему интересу к историчес­кой действительности.

Приверженцы номотетического построения исторического знания отрицают, однако, возможность с идеографической точки зрения построить его научным образом: они полагают, что можно научно познавать только общее: наука, в настоящем смысле слова, должна состоять в построении общих понятий; индивидуальное, напротив, не может служить целью познания: оно не поддается научной обработке и формулировке. Впрочем, с аналогичной точки зрения легко было бы допустить, что в той мере, в какой индивидуальное переживается, оно уже в известном смысле познается; только оно познается в совокуп­ности с данными ощущениями, чувствованиями и проч., также входящими в состав переживания, и значит, познание о нем, поскольку оно лично переживается, не может быть научно установлено и передано другому в том именно сложном сочетании, в каком оно переживается. Можно сказать, однако, что понятие об индивидуальном есть предельное понятие: хотя наш разум не в состоянии обнять все многообразие и свое­образие действительности, но мы можем стремиться объеди­нить наши представления о ней путем образования возможно более конкретных комбинаций общих понятий или отдельных признаков, отвлекаемых от действительности; мы можем подвергать содержание такого понятия (в его реальном зна­чении) анализу и с точки зрения генезиса его элементов (если не всей их совокупности, то по крайней мере некоторых из них), и с точки зрения влияния «индивидуального» на ок­ружающую среду. Хотя понятие об индивидуальном и не может быть само по себе приведено в логическое соотношение с каким-либо общим понятием, но научный его характер обнаруживается и из приемов конкретно-исторического иссле­дования. В самом деле, историк, занимающийся построениями индивидуального, приступает к его изучению со скепсиса: он знает, что ему приходится иметь дело со своими или с чужими суждениями о вещах, что они могут не соответствовать дей­ствительности и т.д.; он полагает, что ему можно будет выйти из своего скепсиса лишь путем критики, основанной на строго научном анализе своих и чужих суждений о данных фактах; в своей работе историк также выделяет из бесконечного многообразия действительности элементы, нужные ему для построения своего понятия об индивидуальном; если он и не обобщает их, то из этого еще не следует, что он не занимался отвлечением нужных ему элементов своих представлений; вместе с тем он, в известном смысле, стремится комбинировать эти черты, т.е. дать научное построение действительности. Итак, идеографическое построение истории может иметь научный характер; история, и не будучи наукой обобщающей, все же могла бы претендовать на научное значение.

Произвольно ограничивая задачу научного знания, привер­женцы номотетического построения лишают себя, однако, возможности устанавливать его разновидности по различию основных познавательных целей: они различают науку лишь по их объектам, например по «процессам» или по «предме­там»; с указанной точки зрения, по словам одного из защит­ников номотетической теории, история признается такой же обобщающей наукой, как и естествознание, и отличается от него только «другой областью исследования» (Барт). Различать, однако, науки не по точкам зрения, а только или главным образом по объектам затруднительно: ведь разные науки могут заниматься одним и тем же объектом – последнее можно принимать во внимание при систематике наук, но лишь в качестве подчиненного признака, для деления их на более мелкие группы. Аналогичное, хотя и более тонкое смешение обнаруживается и в других рассуждениях представителей школы: едва ли строго различая гносеологическую проблему приложе­ния психологии к истории от психологической, некоторые из них говорят, что область наук о духе начинается там, где существенным «фактором» данного явления оказывается че­ловек как желающий и мыслящий субъект. Такие обобщения, однако, предпосылаются нами: чужое «я», чужие желания и мысли, как таковые, не даны в нашем чувственном восприятии. Выражения «wollendes und denkendes Subjekt» или «denkendes und handelndes Subjekt» (Вундт) не однородны, ибо «wol­lendes» – примышляется, a «handelndes» – дано в опыте. Следовательно, в вышеприведенной формуле две разные точки зрения смешиваются: в основе всякого исторического постро­ения лежит, конечно, признание чужого одушевления и притом переносимого на раньше бывших людей; но наше заключение о реальном существовании психических «факторов», порож­дающих известные продукты культуры, требует особого обос­нования, а именно обоснования признания реальности фак­торов чужой психики, а также причинно-следственной связи между ними и соответствующими продуктами культуры. Сме­шение подобного рода легко может привести к различению наук не по познавательным точкам зрения, а по объектам, что, в свою очередь, облегчает возможность признавать в науке вообще одну только обобщающую точку зрения, различая отрасли науки (например, естествознание и историю) лишь по «объектам» изучения.

Приверженцы номотетического построения делают свои обобщения, постоянно пользуясь принципом причинно-следственности. Стремление установить причинно-следственную связь между наблюдаемыми фактами, конечно, вполне научно, но в нем часто смешивают два понятия: понятие о логически необходимой и понятие о фактически необходимой связи между двумя фактами – предшествующим и последующим. Под логически необходимой связью между фактами мы разумеем связь, которая мыслится нами как логически необходимая и всеобщая (принцип причинно-следственности): если дано а (т.е. дано в том смысле, что действие его не встречает в действительности противодействующих ему условий), то за ним должно следовать b. Под фактически необходимой причинно-следственной связью между фактами можно разуметь связь, которая констатируется нами, как конкретно-данная: дано B, вызванное А, причем А получается благодаря «случайной» встрече или скрещиванию многих обстоятельств: a₁, a₂, a_3,, ... а_n в данное время и в данном месте. Сторонники разбираемого направления признают причинно-следственность лишь в ло­гическом смысле: «индивидуальное, по словам одного из них, не способно стать причиной в научном смысле слова». И действительно, мы с полным основанием можем говорить о необходимости и всеобщности причинно-следственной связи между а и b, лишь пользуясь принципом причинно-следственности: только на его основании мы в полной мере можем построить логически необходимое и всеобщее причинно-след­ственное отношение между а и b. Тем не менее в действи­тельности каждому из нас приходится иметь дело с фактически необходимой связью, которую мы не в состоянии признать логически необходимой и всеобщей: такие случаи бывают, когда мы имеем дело с комбинациями причин, «случайно» столкнувшихся или совпавших; в сущности, лишь исходя из уже вызванного им сложного продукта, мы в состоянии за­ключить о той совокупности обстоятельств, которая породила столь сложный результат (продукт): из взятых порознь причин нельзя еще вывести данной комбинации причин и придать ей таким образом логически необходимый и всеобщий характер; значит, с точки зрения логики данность такой комбинации – простая «случайность». Вместе с тем исторический «фактор», разложенный на его элементы (если нечто подобное осущес­твимо), уже не будет реально данным фактором, именно им, а не другим; да и из таких разложенных элементов, порознь взятых, нельзя вывести данного продукта, поскольку он фак­тически получился в результате «случайной» (с логической точки зрения) встречи множества обстоятельств в данное время и в данном месте. Далее, следует заметить, что из числа тех причин, которые в общей совокупности порождают данный продукт, лишь те из них, которые всего дальше отстоят от результата, поддаются научному анализу, например, физичес­кие условия, повлиявшие на данную личность или группу людей, а значит (косвенно), и на их поступки или деятельность; но такими отдаленными причинами, отвлекаемыми от действительности, нет возможности удовлетворительно объяснить реально данные продукты; надо взять непосредственно пред­шествующее им, а таковым придется признать весьма сложную совокупность условий, породивших данный результат. Положе­ние, например, что кислород обусловливает жизнь животных, а значит, и жизнь людей, человеческих обществ и их историческое развитие, мало имеет значения для объяснения собственно исторического процесса: никто не станет называть кислород историческим фактором; причинно-следственное от­ношение нужно устанавливать между непосредственно пред­шествующим и следующим так, чтобы предшествующее непос­редственно переходило в следующее; но такой непрерывной связи между предшествующим фактом и последующим в области истории установить нельзя, не исходя из заранее данного фактического отношения: ведь между элементом, отвлекаемым от действительности, и продуктом – множество посредству­ющих звеньев, не располагающихся в линейный ряд. Наконец, из таких соотношений нельзя еще с достоверностью предска­зать, каков будет их продукт. Итак, не будучи в состоянии логически построить данную совокупность причин и вывести из нее данный продукт в его целом, нам остается только исходить из конкретно данного результата и пытаться объяс­нить, каким образом он возник в действительности; но рас­суждать в таких случаях о «единичном законе» изучаемого процесса едва ли целесообразно.

Последовательное применение принципа причинно-следственности в области истории представляет и другие затруд­нения. Сами приверженцы номотетического направления признают, например, что здесь нельзя говорить о чисто механической связи, а приходится рассуждать о причинно-следственности в психологическом смысле (т.е. о мотивах и действиях); но в таком построении нельзя говорить о коли­чественной эквивалентности между причиной и следствием, а лишь о качественной зависимости. Далее, если бы можно было исходить из понятия о своего рода «механике представления», то с такой атомистически-психологической точки зрения можно было бы установить причинно-следственные отношения между отдельными представлениями; но в случаях подобного рода субъект, с его единством сознания, всегда предполагается и может быть даже в ассоциации двух идей, каждая из них не находится в непосредственном отношении к другой, а только через представляющего их субъекта, что чрезвычайно ослож­няет их отношение. Наконец, такое психологическое постро­ение (мотив-действие) легко ведет к превращению причинно-следственной связи в телеологическую (ср. Zweckmotiv Вундта). В тех случаях, однако, когда мы считаем цель мотивом своих поступков, а последние – действием ее, под понятие о таком соотношении мы можем подвести и совсем иное: ведь цель можно рассматривать как требование субъекта; нормативная оценка (мотивировка) лежит в основе наиболее ценных наших действий.

Приверженцы номотетического направления стремятся миновать это затруднение, рассматривая всякое воление с точки зрения его мотивации или ссылаясь на «законы» ста­тистики; но такие построения вызывают новые возражения.

Если каждое наше действие мотивируется и мотиваций приравнивается к причинению его известными (внешними) факторами, то нечего говорить и о свободе воли: она – простая фикция; но в таком случае нет различия между действием, вызванным стремлением к удовольствию или отвращением от страдания, и актом, совершаемым в силу требования сознания самого действующего лица; признавать свободу его воли можно лишь в последнем смысле; человек свободен не тогда, когда он – игралище своих страстей, а тогда, когда он свободно подчиняет себя идее должного, которую он почерпывает из собственного сознания; человек свободен от внешнего давле­ния природы, когда он поступает не под впечатлением мгно­венного аффекта, а на основании им самим предъявляемой себе нормы. Приверженцы номотетического направления легко забывают о нормативном характере нашего сознания и сме­шивают закон природы с законом в нормативном смысле; между тем история получает совершенно особое, самостоятель­ное по отношению к природе значение, если рассматривать ее как постоянное осуществление некоего долженствования; в нем всего ярче и обнаружится наиболее характерное воздей­ствие человеческого сознания на материю.

Сторонники номотетической точки зрения ссылаются еще на взаимное ограничение свободной воли отдельных лиц, в итоге уничтожающее индивидуальные ее колебания, что будто бы и можно доказать статистикой. Статистические выводы («законы»), однако, в данном случае малоубедительны: ста­тистическое среднее – научная фикция, а не действительность; даже если под нею разуметь тип, и притом репрезентативный, за исключением одного случая (или нескольких), он все же будет идеальным по отношению ко всем остальным, т.е. фикцией; но для того чтобы последняя имела некоторое научное значение, надо чтобы исчисляемые объекты можно было признать совершенно однородными; далее, чтобы слагаемые были всех возможных значений между 0 и ± ∞, иначе разности при их сложении взаимно не уничтожаются, т.е. чтобы число их было бесконечно в математическом смысле, и, наконец, чтобы сравниваемые действия происходили одновременно. Ни одного из только что указанных условий мы, в сущности, не имеем в явлениях, изучаемых в моральной статистике. Следует также обратить внимание и на то, что статистический «за­кон» – просто эмпирическое обобщение, а выяснение при­чинно-следственной связи между данными последовательнос­тями изменений приводит нас к затруднениям, уже изложен­ным выше: объяснение «коллективных» явлений все же сво­дится в конечном итоге к объяснению обнаруживающихся в них состояний индивидуальных сознаний, а без установления такой причинно-следственной связи нельзя говорить и о законе.

Во всяком случае, кроме вышеуказанных теоретических соображений, следует заметить с научно-практической точки зрения, что в действительности в сложной душевной жизни данная причина (мотив) может очень часто встречать «про­тиводействие» со стороны другой и, значит, «закон» здесь будет гораздо более фиктивным. В области сложных явлений подобного рода оговорка, неразрывно соединяемая со всяким естественно-научным законом – «если нет препятствий», – повторяется гораздо чаще и в более сгущенном виде: поскольку в душевной жизни скрещивание разных причин бывает чаще, чем в области «мертвой» природы, постольку законосообраз­ность психических явлений тоже обнаруживается. По мнению некоторых мыслителей, за исключением области психофизи­ческих исследований, в области собственно душевной жизни, пожалуй, и не удастся установить «точных всеобщих законов» (Зигварт). Таким образом, уже в психологии конкретного индивидуума приходится говорить о фактически необходимой связи между субъектом и его продуктами.

Впрочем, если бы даже психологические законы были вполне установлены, все же «непосредственное» перенесение их в область истории не могло бы еще дать исторических законов, ибо подобно тому как разложение комбинации причин на отдельные причины уничтожает саму комбинацию или фактор в его целостности, так и выискивание психологических законов возможно лишь при изложении исторического процесса на его элементы, а отвлечение последних от действительности упраз­дняет наличность самого процесса, поскольку он представля­ется нам индивидуально данным. Некоторые из таких психо­лого-исторических законов, например, «принцип творческого синтеза» или «закон гетерогонии целей» – просто принципы истолкования социальных явлений: но в таком случае из них нельзя выводить закона роста духовной энергии; или они, в лучшем случае, эмпирические обобщения, например, «закон контрастов», ибо следование одной тенденции за другой, хотя бы между ними и существовал контраст, еще не объясняет, почему такое следование имело место: ведь одна из них сама по себе не в состоянии вызвать другую; первый момент может быть условием благоприятным для наступления второго, но между ними нужно вставить посредствующие звенья. Наконец, некоторые из таких исторических законов, выведенных пси­хологическим путем, представляют из себя обобщения, с психологической точки зрения скорее указывающие на ирра­циональность исторического процесса, на его непредвиден­ность, чем на его законосообразность; таков, например, при­нцип гетерогонии целей: человек ставит себе определенную цель; но ему не всегда возможно рассчитать средства, вполне пригодные для ее достижения, и легко натолкнуться на неожиданный для него результат; представление о нем, при положительном отношении к нему, может в свою очередь стать целью, что и приводит «к гетерогонии» целей.

Перейдем к рассмотрению тех номологических обобщений номотетической школы, которые сводятся прежде всего к попытке усмотреть относительно устойчивую комбинацию при­чин в племенном или культурном типе, порождающем соот­ветственные продукты.

Построения подобного рода, в сущности, слишком мало различают номологическое обобщение от типологического и приписывают «типу» значение реальной комбинации факторов, порождающих соответственные продукты культуры. Между тем всякий тип есть наше построение, а всякий продукт культуры есть результат индивидуальной деятельности; но в данной личности черты данного типа комбинируются с личными, и только пренебрегая последними и оставляя без внимания отражение их в продукте, можно говорить о нем вообще как о продукте целой группы; с такой точки зрения, однако, легко упустить из виду наиболее характерные особенности самого продукта.

Впрочем, понятие племенного типа имеет некоторое значе­ние, но в пределах данного времени и пространства, строго установленных путем наблюдения; последнее должно выяснить, в каких именно пределах можно говорить о некоторой устой­чивости данного племенного типа, а тогда уже можно пользо­ваться им в вышеуказанном смысле. В противном случае понятие племенного типа может ввести исследователя в заблуж­дение: ведь даже у ученых, склонных к обобщению в номотетическом смысле, оно весьма условно; один из них, например, сам указывал, что социология – история, и придерживался теории расы; но затем он пришел к заключению, что «раса» – продукт истории, а не природы. По его мнению, чем дальше мы углубляемся в древность, тем более мы замечаем сходства между народами; время устанавливает между ними различия, и свойства, которые мы видим в них, не врожденные, а приоб­ретенные. Ни один из них сам по себе не отличается ни воинственностью, ни миролюбием: «склонность к миру или к войне одерживает в них верх, смотря по тому политическому устройству, при котором им приходится жить». Если в насто­ящее время существуют народы, имеющие, по-видимому, осо­бую склонность к тому или другому образу правления, к тому или другому виду деятельности, то этим они обязаны долговременному влиянию тяготеющих над ними веков.

Таким образом, понятие о племенном типе суживается и само еще недостаточно для объяснения причинно-следственной связи; даже в данных пределах времени и пространства пле­менной тип не является причиной, постоянно действующей единообразно; он скорее типологическое построение.

Понятие о «культурном типе» как комбинации факторов, порождающих соответственные продукты культуры, по мнению историков-социологов, допустимо в качестве предварительного и приближенного обобщения в области культурной истории; но и им можно пользоваться лишь в строго ограниченных пределах пространства и времени, которые далеко не всегда можно установить с желательной точностью, а при таких условиях легко образовать культурный тип из признаков, характеризующих различные периоды и придать ему произволь­ное значение.

Во всяком случае, соотношение между типом данной нации или культуры и соответственными продуктами культуры ввиду вышеуказанных соображений не отличается той логической необходимостью и всеобщностью, которая характеризует по­нятие закона в строгом смысле.

Номологические обобщения, опирающиеся на понятия о консенсусе и эволюции, в области истории также оказываются недостаточными и вызывают некоторые сомнения. Эти тер­мины можно употреблять различно, придавая им или общее, или индивидуальное значение; но представители разбираемого направления упускают из виду последнее: они слишком мало останавливаются на понятии о данной системе культуры или о данной эволюции как о некоем целом; они не дают кон­струкции субъекта консенсуса или эволюции и не выясняют, какова логическая природа той связи, которая устанавливается между целым и его частями, т.е. элементами культуры или звеньями эволюции, хотя сами иногда готовы признать, что «всемирная история есть единичный и единственный в своем роде процесс»⁴⁴. Вообще стремление к обобщению сильно затрудняет его построение: не обращая внимания на те еди­ничные конкретные факты, влиянием которых один истори­ческий момент отличается от другого, историк-социолог, например, часто ограничивается изучением истории со стати­ческой точки зрения: в таком случае он легко смешивает факты, случившиеся в разное время, и забывает, что, в зависимости от разного положения во времени, факт может получить и разное значение: он останавливает ход истории и не в силах представить ее в движении. Впрочем, и историк-социолог, казалось бы, может дать о нем надлежащее понятие путем построения эволюционных серий; но и тут стремление к обобщению ведет к образованию отвлеченно взятых, типи­ческих серий, а такая конструкция может удовлетворить со­бственно историческое понимание лишь при смешении логически-конструируемого (с номотетической точки зрения) ряда с действительным историческим рядом; в последнем нельзя элиминировать индивидуальное (лица, события); нельзя без него понять, почему в данном пункте пространства и в данный момент времени одно состояние общества сменилось другим; нельзя подвергнуть такую связь дифференциальному изучению. Наконец, при построении понятий о прогрессе и регрессе историк-социолог встречает не, менее, если не более затруд­нений: он либо отрицательно относится к научности таких понятий, придавая им чисто субъективный характер, либо ставит в связь понятие о прогрессе с нравственным постулатом, соответственно изменяя и свое понятие о регрессе, и, таким образом, в сущности, исходит из принципов, не находящих себе места в номотетическом построении.

Во многих случаях приверженцы номотетического постро­ения тем не менее считают возможным рассуждать об «ис­торических законах» благодаря тому, что они этим термином обозначают лишь эмпирические или даже типологические обобщения. Некоторые из них, например, или слишком мало различают закон от эмпирического обобщения, или последнему придают слишком большое обобщающее значение; но смешивать закон, устанавливающий логически необходимое и все­общее причинно-следственное отношение между предшеству­ющим и последующим, с установлением простой последова­тельности их, наблюдаемой в опыте, конечно, нет никакого основания. Попытки установить причинно-следственную связь между эмпирически необходимыми последовательностями производились, но таких случаев очень немного, даже в языкознании.

Если не все исторические обобщения, то, во всяком случае, большинство их представляется нам даже не строго эмпири­ческим: в действительности отступления от них встречаются, а потому такие обобщения скорее могут быть названы фено­менологическими или эволюционными типами, чем настоящи­ми эмпирическими обобщениями; таков, например, «закон» смены форм правления и т.п.

С социологическо-исторической точки зрения такие типо­логические построения можно признавать, главным образом, подходящими техническими средствами для систематики ма­териала; но более широкое употребление их может вызвать целый ряд возражений.

Нельзя забывать, например, что история человечества, взятая в целом, единственная в своем роде; между тем факторы ее играют роль и в образовании типов. С такой точки зрения генезис их сам не имеет типического значения.

Далее, если, с одной стороны, тип – понятие относительно общее по отношению к тем «экземплярам», которые субсумируются под него, то с другой, поскольку данный тип противополагается остальным, он уже индивидуален; мы приписываем ему, в отличие от других типов, некоторые свойственные ему особенности, что и придает ему индивидуальный характер. Построение «социальных типов», напри­мер, ограничивает некоторые обобщения пределами данного типа: с такой точки зрения можно говорить о разных типах развития культуры и, значит, приходить к заключению, что далеко не все народы проходили одни и те же стадии эво­люции; но в случаях подобного рода понятие типа уже упот­ребляется для некоторой индивидуализации исторических данных. В своем стремлении к обобщению сторонники раз­бираемого направления легко забывают, однако, ограниченное значение своих выводов: они произвольно распространяют объём типа за пределы места и времени, в которых он только и имеет значение, часто не различают типического от случай­ного и т.п.

Наконец, приверженцы номотетического направления упус­кают из виду то значение, какое тип получает в зависимости от отнесения его к данной ценности и в качестве средства для индивидуализирования наших исторических знаний. Такие ученые забывают, что можно образовывать известный тип и не в естественно-историческом смысле слова: в естествознании он употребляется в качестве относительно общего понятия, обозначающего такую совокупность экземпляров, которую можно характеризовать общими им признаками; в истории тип может получить определенное значение путем отнесения его к известной ценности и может стать нормой; тогда речь идет уже не о том, что обще, а что должно быть общим; это – типы, образуемые в зависимости от понятия о должном; нравственная или правовая норма, например, не есть тип поведения, а тип должного поведения. В номотетических построениях тип иногда явно образуется путем отнесения к ценности или к какому-либо единичному факту с крупным историческим значением «маленьких фактов, имеющих значе­ние» (petits faits significatif): в таких случаях «значение» пос­ледних, однако, уже признается, но тот критерий, в силу которого оно признается и который обусловливает построение именно данного типа, не устанавливается⁴⁵.

Вместе с тем представители номотетического направления не оттеняют значения типологических обобщений в качестве средства для изучения индивидуального; тип может служить как бы штемпелем, приложение которого к данной индивидуальности обнаруживает, в чем именно она отличается от типа, а такие отличия, в свою очередь, требуют объяснения, что и ведет к индивидуализированию данного случая.

С такой точки зрения приверженцы идеографической точки зрения готовы даже прямо отрицать самостоятельное значение типологических построений.

Критическое рассмотрение номотетического построения исторического знания уже обнаруживает законность и другой точки зрения на историю – идеографической; приступим к ее изучению.