Пётр я́ковлевич Чаада́ев
7 Июня 1794, Москва — 14 (26) апреля 1856, Москва
Русский философ, публицист.
Рос в зажиточной дворянской семье, учился в Московском университете, участвовал в Отечественной войне 1812 года, награжден орденами. Ему прочили самую успешную карьеру, но в 1821 году он неожиданно для всех уходит в отставку, это потрясло общество и породило легенды и слухи. Письмо Чаадаева к своей тёте рассказывает одну из версий этого поступка: «Я счел более забавным пренебречь этою милостию, нежели добиваться её. Мне было приятно выказать пренебрежение людям, пренебрегающим всеми… Мне еще приятнее в этом случае видеть злобу высокомерного глупца»
Чаадаев вышел в отставку и прожил за границей до 1826 г. В Европе Чаадаев был близок со многими замечательными людьми того времени, много читал и вернулся в Россию с прочно сложившимися философскими убеждениями.
В 1829—1831 создает своё главное произведение — «Философические письма». Публикация первого из них в журнале «Телескоп» в 1836 году вызвала резкое недовольство властей: журнал был закрыт, а Чаадаев — объявлен сумасшедшим.
Это письмо проникнуто глубоко скептическим взглядом на судьбы России. Указывая на изолированное положение России, не принадлежащей ни к Востоку, ни к Западу, Чаадаев говорил, что Россия не имеет никаких традиций, живет как бы вне времени. Корень зла, по мнению Чаадаева, в том, что Россия восприняла новое образование не от западного католичества, а от Византии. Поэтому прогресс западного христианства прошел мимо России, а другие ветви христианства были бесплодны. Естественно, это письмо вызвало своим антипатриотическим содержанием страшное негодование во всех кругах общества.
Чаадаев был весьма известной личностью в обществе и до публикации «Философических писем».
Помимо того, что он был весьма образован, имел отличные манеры, но и «возвел искусство одеваться почти на степень исторического значения».
Его дружбы искали и ею гордились. В 1819 году Пушкин сравнивает с ним Евгения Онегина, желая характеризовать своего героя как настоящего денди: «Второй Чаадаев, мой Евгений…»
Обладая отвагой мыслителя и мужеством военного, Чаадаев на протяжении четверти века был активным участником идейных споров, поднимая в них острые и неоднозначные вопросы. Участники этих дискуссий отзывались о Чаадаеве, как о человеке с просвещенным умом, художественными чувствами и благородным сердцем. Даже его оппоненты были благодарны ему за то, что он, не позволяя умам общественности погрузиться в сон, пробуждал и мысли, и чувства. Он принимал активное участие в полемике западников и славянофилов и оказал сильное влияние на ход и содержание этой полемики.
Его современник писал о нём: «от остальных людей отличался необыкновенной нравственно-духовной возбудительностью… Его разговор и даже одно его присутствие, действовали на других, как действует шпора на благородную лошадь. При нем как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости. При его появлении всякий как-то невольно нравственно и умственно осматривался, прибирался и охорашивался».
Он устраивал приемы в своем доме в Москве, был желанным гостем в салонах и гостиных. Его называли “преподавателем с подвижной кафедры”, отдавая дань выдающемуся уму и умению облечь свои идеи в изысканную форму. Имя Чаадаева было хорошо известно в те годы среди русской просвещенной аристократии. Пушкинское «И на обломках самовластья напишут наши имена» - это строки из стихотворения к Чаадаеву. Великий поэт дружил с выдающимся мыслителем.
Ещё находясь на службе, в 1814 году в Кракове был принят в масонскую ложу, в 1819 году был принят в «Союз благоденствия», в 1821 в Северное общество декабристов. Вступив в общество декабристов, участия в его делах не принимал и относился к ним сдержанно-скептически. В 1821 году Чаадаев вышел из масонской ложи «Соединенных братьев».
В 1826 году после возвращения в Россию был арестован по подозрению в причастности к декабристам. 26 августа с Чаадаева по повелению Николая I был снят подробный допрос. С Чаадаева была взята подписка о неучастии его в любых тайных обществах, причем он категорически отрицал свое участие в Северном обществе. Через 40 дней отпущен.
Впоследствии он будет негативно отзываться о восстании декабристов, утверждая, что по его мнению их порыв отодвинул нацию на полвека назад.
Чаадаев был оппозиционером трудной николаевской эпохе, примером для молодого поколения московской общественности. Он выступал против «разнузданного патриотизма», но за «благо отечества». В своих афоризмах, формулируя свое видение общественного служения, он обозначал основные постулаты любви к отечеству. По его мнению, служить отечеству – значит не вводить в заблуждение общественное мнение, не обманывать его ни стихами, ни прозой; любить отечество в его интересах, а не в своих; не мириться с предрассудками и суевериями.
Главную причину отсталости России он увидел в отсутствии связи между этапами ее истории, а также в отсутствии прогрессивных социальных и культурных традиций. Все это превращало Россию в общество без дисциплины форм, в частности дисциплины логики, права, социальных условностей. В сравнении с римско-католическими народами Россия как бы отпала от человеческого рода. В ней мало что знают об идеях "долга, справедливости, права, порядка". Христианство пришло сюда из Византии, которая только что была отторгнута от всемирного братства европейских народов. Россия оказалась непричастной к этому чудотворному источнику и сделалась жертвой монгольского завоевания. После освобождения та же изолированность мешала воспользоваться идеями, возникшими за это время у западных соседей, и вместо этого мы попали под еще более жестокое рабство крепостной зависимости. В то время как весь мир перестраивался заново, мы по-прежнему оставались в том же состоянии. "Словом, новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас".
Учение Чаадаева о бытии тесно связано с его системой философских воззрений. Мир, по мнению Чаадаева, есть результат воплощения творческих идей Бога. Однако само понятие Бога у него отличается от теологического, свойственного православному христианству. Бог в понимании Чаадаева не является отдельной личностью, а скорее безграничным проявлением разумного творческого начала, высшим сознанием, являющимся первопричиной материального мира.
В своих философских толкованиях Чаадаев подчеркивал, что понимает Бога как высший разум, воплощенную идею первоначала мира. Однако нужно отметить, что в религиозных вопросах Чаадаев понимал Бога как мифологическую личность, созданную христианством.
Чаадаев считал, что сущее является порождением Бога, следствием существования его самого. Он выделял три формы бытия: духовное, социальное и материальное. Духовное бытие является основой и причиной двух последующих. Оно подразумевается как активная сила, воплощение духовного закона, проявляющегося в единстве мира . Здесь Чаадаев довольно близко подходит к идеализму Гегеля, хотя сам он называя себя учеником Платона и раннего Шеллинга.
Наиболее ярко взгляды Чаадаева на способность человека познавать окружающий мир выражены в «Философических письмах», а также в «Отрывках» 1829–1831 годов. Некоторые вопросы затрагиваются и в «Апологии сумасшедшего», помимо статей и переписки.
Чаадаев отводил разуму первую роль в познании. По его убеждению, наука не может существовать без философии и теории. Он был убежден, что в процессе познания человек пользуется мировым разумом, поскольку отдельный разум человека не способен охватить и изучить всю сущность бытия. Столкновение сознаний виделось им как средство для познания, поскольку оно ведет к отсеиванию лишних, не ведущих к истине, мыслей, и способствует слиянию верно направленных теорий. Таким образом, теории Чаадаева о том, что любая мысль человека есть не его мысль, а рода человеческого, и о том, что «сознание человека – продукт общественного разумения» производят впечатление известной противоречивости.
Исходя из этих идей, Чаадаев пытался определить особенности и различия национальных сознаний двух противоположных миров – Востока и Запада. Он подразумевал под нацией некоего совокупного индивида, а потому приписывал этому образу не только индивидуальный разум, но и индивидуальный дух. По его представлениям, в Китае и Индии разум смешан с воображением, в Германии разум занят отвлеченными теориями, в Англии проявляются наружу лишь действенные и активные побуждения, а спокойные хранятся внутри сознания.
Что до русского менталитета, то Чаадаев считал, что в России чувства всегда главенствуют над разумом, сознание русского человека пользуется скорее интуицией, чем логикой и характеризуется отсутствием традиций. Недостатки дворянства он видел именно в этих особенностях русского менталитета.
Оригинальность концепции религиозных воззрений Чаадаева, составляющая неотъемлемую часть его философских взглядов, достойна отдельного рассмотрения. В них отчетливо прослеживается связь с идеями французской католической философии. Чаадаев считает, что истинный путь истории возникает лишь с момента возникновения христианского общества. В христианстве он видит идею единства, символом которого является Римский Папа. Институт папства для Чаадаева видится благодетельным со следующих позиций: непрерывность передачи божественной истины между следующими друг за другом первосвященниками является залогом устойчивости западного мира; разделение духовной и светской власти обеспечивает как организующий смысл, так и большую духовную независимость, определяя активную социальную позицию католичества.
Однако по отношению к католичеству и применительно к реальности русской жизни Чаадаев придерживался двоякой позиции. Католичество виделось им как единственно истинная форма религии, поскольку основывалась на единстве. Но внедрение католицизма в России он не приветствовал, так как своей задачей видел скорее пробуждение в России веры вообще. При этом конечной целью он видел слияние православия и католицизма.
Своей задачей Чаадаев называл «изъяснение моральной личности отдельных народов и всего человечества», но по сути он занимался не исследованием судеб различных наций, а толкованием человеческой истории как единого связного текста. История для него - созидание в мире Царствия Божия. Только через строительство этого Царствия и можно войти в историю. Смысл истории, руководящая и постоянно обнаруживающая себя идея истории — идея религиозного единения человечества, привнесенная в мир христианской религией и ею хранимая. Древние цивилизации оказались обреченными именно потому, что воплощали идею «языческой разъединенности», то есть имели лишь материальный, земной интерес, а истинная духовность и мощный нравственный потенциал - это «таинственно единое» христианство, и поскольку только духовный интерес «беспределен по самой своей природе», одни лишь христианские народы «постоянно идут вперед».
Но, по мнению Чаадаева, западно-европейские успехи в области культуры, науки, права, материального благополучия — являются прямыми и косвенными плодами католицизма как «политической религии».
Католическая церковь для Чаадаева выступает прямой и законной наследницей апостольской церкви. К православию он относится намного холоднее.
Симпатии Чаадаева к католицизму как части тысячелетней европейской цивилизации оказали влияние на русских филокатоликов XIX в. (так, иезуит князь Иван Гагарин утверждал, что принял католичество под его влиянием) и вызвали реакцию у его критиков и слухи о его собственном обращении в католичество.
При этом Чаадаев всю жизнь оставался православным, регулярно исповедовался и причащался, перед смертью принял причастие у православного священника и был похоронен по православному обряду. Гершензон пишет, что Чаадаев совершил странную непоследовательность, не приняв католичества и формально не перейдя, так сказать, «в католическую веру», с соблюдением установленного ритуала.
В «Философических письмах» он объявил себя приверженцем ряда принципов католицизма, однако Герцен называл его мировоззрение «революционным католицизмом», поскольку Чаадаев вдохновлялся нереальной в католицизме идеей — «сладкая вера в будущее счастье человечества», уповая на народ как сверхразумное целое, преодолевающее эгоизм и индивидуализм (как несообразное с всеобщим назначением человека быть двигателем Вселенной) под руководством всевышнего разума и мировой воли.
Чаадаев не интересовался темами греха, церковных таинств и т. п., сосредотачиваясь на христианстве как на умозрительной силе. В католичестве его привлекало соединение религии с политикой, наукой, общественными преобразованиями — тесное соприкосновение с историей.
А.С.Пушкин и П.Я.Чаадаев
"Говоря о Чаадаеве, нельзя не говорить о Пушкине: один другого дополняет..."
М. Лонгинов, один из ранних биографов Чаадаева
Пушкин называл Чаадаева "единственным другом", Чаадаев называл Пушкина "незабвенным другом" и до конца своей жизни дорожил любым упоминанием о дружбе с поэтом.
Несмотря на некоторые политические разногласия, их духовное общение, их устойчивая дружба длилась почти 20 лет.
В эволюции их взаимоотношений, начиная со времени их знакомства и кончая своеобразной формой как бы косвенного обмена письмами в последние месяцы жизни поэта, можно выделить несколько фаз; и заключительная же глава истории их дружбы — это продолжавшийся в течение двадцати лет “разговор” Чаадаева с уже покойным поэтом.
Пушкин и Чаадаев познакомились в 1816 году в Царском селе у Карамзина. Пушкин учился, Чаадаев служил в гусарском полку. Они сошлись: с одной стороны, восторженный лицеист, с другой – герой войны 1812 года. Пушкин смотрел на Чаадаева как на пророка, на мудреца, недремлющая рука которого могла в любую минуту поддержать его.
Т.к. из Лицея Пушкин вышел, как и большинство его товарищей, "с неустановившейся мыслию: никакого убеждения, никакого твердого и ясного представления не было добыто ими ни по одному явлению..."
И, если почитать исследователей, то как-то так получается, что "настоящей школой мысли" для Пушкина стало ничто иное, как общение с гусарами, и с Петром Чаадаевым - в первую очередь.
Среди друзей Чаадаева к тому времени были - автор еще ненаписанной комедии "Горе от ума" - Александр Грибоедов, и будущие декабристы - Иван Якушкин, Никита Муравьев и Николай Тургенев. Вскоре после знакомства Пушкин попал под обаяние личности Чаадаева, занявшего положение друга-учителя. Общение Пушкина и Чаадаева в 1818-1820 годах было самым тесным. Их долгие беседы, "пророческие споры" воодушевляли поэта. Пушкин читал Чаадаеву свои сочинения.
Чаадаев для Пушкина, как писал поэт в одном из посланий к нему, был "целителем душевных сил". "Строгий взор", "совет" и "укор" Чаадаева воспитывали в Пушкине "терпение смелое".
Всегда мудрец, а иногда мечтатель и ветреной толпы бесстрастный наблюдатель, - так охарактеризовал поэт своего старшего друга.
Влияние Чаадаева на Пушкина было "изумительно", "он заставлял его мыслить". Чаадаев помогал Пушкину учиться ценить "тихий труд", когда удерживается "вниманье долгих дум", Пушкина именно Чаадаев "поворотил на мысль". Чаадаев давал Пушкину книги для изучения английского языка, а также давал ему читать книги с сочинениями Байрона.
Пушкин был радикально настроен - писал не только антикрепостнические стихи, но и злые эпиграммы на правительство, чем вынудил царя удалить его из Петербурга. Однако благодаря заступничеству поклонников его таланта, среди которых был и Чаадаев, в мае 1820 года Пушкин не был сослан в Сибирь или на Соловки - он оправился служить на Юг.
Идеи и настроения ранней политической лирики Пушкина вряд ли были достоянием только декабристских организаций. Тот отклик, который получали эти свободолюбивые произведения, говорит о широкой общественной потребности в подобного рода сочинениях, о том, что порождались они не только атмосферой тайного союза, но и более широкой атмосферой общественной жизни всей России.
С дружбой Чаадаева и Пушкина тесно связаны вопросы формирования политических взглядов поэта, которые до сих пор привлекают пристальное внимание исследователей.
О писателях принято судить по их сочинениям. Что можно сказать о Пушкине? Присутствует ли в стихотворении Пушкина мысль о необходимости перехода от деятельности мирной и постепенной к ставке на революционное восстание, от планов создания конституционной монархии к республиканским идеалам? Его нельзя застать врасплох, увидеть таким, какой он есть. Он в одном месте показывает себя одним образом, в другом – другим. Характер Пушкина дипластичен, эмоционален. Амбивалентность Пушкина разогревает его до состояния плазмы. Пушкин двусмысленен, изменчив. Он живой. Чаадаев схематичен, однообразен, как застывшая кора огненной лавы.
Период с мая 1820 по конец 1822 года характеризуется крутыми изменениями жизненных обстоятельств Пушкина и Чаадаева: оба они попадают в опалу и покидают столицу — один на одиннадцать лет, другой на всю жизнь. Однако, несмотря на географическое расстояние, разделяющее друзей, они остаются духовно близки, и на протяжении шести лет им обоим опорой служат воспоминания о прежних встречах и беседах, о времени первого пушкинского послания “Любви, надежды, тихой славы...”.
Критическая стадия в эволюции дружбы Чаадаева и Пушкина — это период с 1822 по осень 1826 годов: оба они оторваны от российской общественности как таковой, оба мечтают о встрече и возможности продолжать прежние регулярные беседы.
Пушкин-поэт и Чаадаев-философ заметно развиваются как мыслители и литераторы. Путешествие Чаадаева по Европе, его размышления о мировой истории и современной философии определяют выводы, сформулированные им в конце 1820-х — начале 1830-х годов в знаменитых “Философических письмах”.
Пушкин, в свою очередь, изживает свои столичные радикальные политические страсти, вольтеровское вольнодумство, а также увлечение байроновским романтизмом и обретает более уравновешенный и реалистический образ мыслей, определивший его мировоззрение и творчество до конца дней.
Хотя диапазон сюжетов, затрагиваемых поэтом, по-прежнему остается достаточно широким, те “вольнолюбивые надежды”, которые он питал в предшествующие годы (1816 — 1821), а также какие бы то ни было политические платформы (начиная со стихотворения 1823 года “Свободы сеятель пустынный...”), в творчестве 1823 — 1826 годов совершенно отсутствуют. В пушкинской лирике этих лет запечатлелся все возрастающий интерес к более духовным — философским и даже религиозным — вопросам, таким, как противоборствующие доводы веры и знания, вероятность или невероятность сохранения индивидуального самосознания и памяти после смерти, роль судьбы (или рока) и провидения в истории, взаимосвязь религии и искусства.
Среди прочих шедевров “малой” и “большой” поэзии Пушкина, созданных в эти годы, значительное место занимают стихотворные послания друзьям и собратьям по перу. Большинство из них составляет часть собственно переписки и отправлялось вместе с письмом адресату. Исключением является послание “Чаадаеву” 1824 года (“К чему холодные сомненья?..”), одно из самых утонченных и философски глубоких стихотворений Пушкина.
Чаадаев в одном из писем брату признался: «Слов ни на что не нахожу и с досадою бросаю перо». Тем не менее, Чаадаев точно знает, что он философ, мыслитель. Но философии нужны слова, много слов.
Чаадаев рождал идеи, Пушкин прекрасно обличал их в лаконичные стихотворные строки. «Нам суждено быть вместе!» - восклицал Чаадаев. Но Пушкин отнекивался, уклонялся от союза. О чем Чаадаев сожалел. «Это несчастье, мой друг – написал он Пушкину в 1831 году, - что нам не пришлось в жизни сойтись ближе».
Там, где в Европе философу достаточно было слова, в России нужно было поставить на кон жизнь. В России философия сопряжена с сумасшествием. И первым в ряду сошедших с ума стоит Чаадаев.
Пушкин прочитал первое философическое письмо Чаадаева еще в 1830 году, прочитал и промолчал.
В 1836 году, Чаадаев пытаясь сделать себя более известным опубликовал письмо в «Телескопе». Пушкин очень удивился. Зачем он интимные мысли выставил на всеобщее обозрение. Ведь они написаны им частному лицу. Пушкин был недоволен. Впрочем, как заметил Тургенев, вся Москва опрокинулась на Чаадаева. Все стали его критиковать. Даже друзья, ибо Чаадаев неявное сделал явным вслух заговорив о том, о чем следовало бы молчать.
Пушкин не согласен с Чаадаевым, но говорит ему об этом мягко, доброжелательно. Да, разъединение церквей отделило нас от Европы. Но у нас свое особое предназначение.
Да, наше духовенство отстало, но не в религиозном смысле, а в том, что оно носит бороду. Вот и все. Петр I обрил бояр. А народ отстоял бороду и кафтан. И был доволен своей победой, глядя равнодушно на обритых бояр. И духовенство было с народом. Не университетам, а монахам мы обязаны своим просвещением. Православие – это не то, что вылилось из христианской веры, это черта русского народа. То, что мы сами в себе открыли, взяв из христианства то, что у нас уже было. Поэтому дело не в православии, не в том, что оно нас отделяет от Европы. В конце концов православная Греция – это тоже Европа, а не Азия.
Разве можно говорить, что у нас нет истории, что мы исторически ничтожны, что Россия сонная, немая и пассивная? У нас другая история. У нас Петр I – это целая всемирная история. Правда, его реформы обрекли духовных лиц на бедность и невежество, родив в народе презрение к попам. У нас была соборность, симфония властей, которую Петр заменил коллегиальностью.
Но Петр I царь, а царей не выбирают: они нисходят к нам. В России общие дела граждан вел царь, то есть человек родившийся с этим правом. Бог определяет ту душу, которая должна родиться и быть монархом. Демократия же позволяет заниматься общими делами частным лицам и поэтому она делает возможным, чтобы общие дела велись в частных интересах какого-либо лица. Следует заметить, что если закон формален, то сознание чиновника неформально. Следовательно, оно корыстно. Чтобы избежать корысти, демократии нужно формализовать действие так, чтобы любой его мог исполнить. А это значит, что если все люди равны, то любой глупец может управлять государством. То есть демократия колеблется в исполнении общих дел между корыстью и некомпетентностью.
Поэтому Пушкин называет демократию «забавой взрослых шалунов». К ним, видимо относился и Чаадаев.
В России было два человека, которые говорили о том, что Пушкин – самый умный человек России. Это Николай I и Чаадаев.
Чаадаев не сразу признал Пушкина. Ведь он и сам не дурак. У него авторитет, его уважают. Его первое философское письмо рассматривалось многими как луч света в темном царстве, как выстрел в ночи. Хотя все, о чем написал Чаадаев, проговаривалось в беседах в домашнем кругу среди близких.
Герцен, глядя на Россию из Лондона, видел в Чаадаеве единственного оставшегося после декабристов борца за свободу. Хотя когда и с кем боролся Чаадаев, так до сих пор и неясно. Чаадаев легко согласился сыграть выпавшую на него роль легального диссидента. Все тот же Герцен, имея в виду Чаадаева, говорил: вот, смотрите, в России страдает всякий, кто хочет жить по-человечески.
Затем случилось страшное: Пушкин написал «Клеветникам России» на взятие Варшавы русскими войсками. Общество всполошилось, называло стихи Пушкина ошибкой, промахом.
Только Чаадаев увидел в стихах патриотические мысли и назвал Пушкина первым умом России и ее национальным поэтом, который связал ум со словом.
Чаадаев пишет Пушкину о мудрости церкви в Европе, о том, что мир разумен, рационален, и что войн больше не будет. Разве что будут смешные воины, что поток крови благодаря Европе остановлен. Пушкин читает все это с какой-то отстранённостью и молчит.
«Бунт и революции мне никогда не нравились», – говорил Пушкин еще в 1826 году. Любые изменения в обществе хороши, если они происходят от одного улучшения нравов, от воздействия себя на самого себя. Революции же происходят от того, что люди хотят изменить мир, не меняя самих себя. Любые изменения в обществе возможны, если они не ставят под вопрос существование государства. Чаадаев же тем и знаменит, что поставил под вопрос само существование России.
Чаадаев не восхищался русским народом, (угрюмые немые лица), народом, стоящим на низших ступенях социальной лестницы.
У Пушкина тоже нет никаких иллюзий насчет народа, насчет бедности, неустроенности, но вместе с тем Пушкин восхищается характерами простых русских людей, их менталитетом, выносливостью, он любит русский народ.
«Клянусь честью, – писал Пушкин Чаадаеву, – что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал». А Чаадаев, как мне кажется, с удовольствием бы уехал к тем народам, которые считал более благополучными и прогрессивно-развивающимися.
У Чаадаева не было вкуса к русской жизни, и он не мог сказать: «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Пушкин же с детства проникся пониманием и восхищением к простым людям, наверно благодаря тому, что у него была Арина Родионовна.
Список используемой литературы:
1. Чаадаев П.Я. Сочинения. М., 1989, с.311.
Статья «Чаадаев П.Я. - историк» Автор: Жуковская Д.
3. Краткий биографический словарь. Биографии известных людей
4. Пугачев В. В. «Эволюция общественно-политических взглядов Пушкина.» Горький, 1967, с. 202
5. Черейский Л. А. «Пушкин и его окружение». 2-е изд. Л. 1989, стр. 483
Франк С. Религиозность Пушкина // Пушкин в русской философской критике. Конец XIX—XX век. М.—СПб., 1999. С. 434.
7. Франк С. «О задачах познания Пушкина» , С. 484—485.
Панченко А. М. «Пушкин и русское православие» Статья первая // Русская литература. 1990. № 2. С. 39, 41.
9. Лонгинов М. «Эпизод из жизни П. Я. Чаадаева». (1820 года) // Русский архив, Изд. 2-е. — М., 1869.
10. Кучурин В. В. «Богословские аспекты религиозно-философского творчества П. Я. Чаадаева»