Пд: Позвольте мне вернуться к тому человеку, что смотрит на телепроповедника воскресным утром. Утверждаете ли Вы, что его вера качественно отличается от веры того, кто находится в церкви?

НП: Я скажу даже больше. Я уже где-то говорил и повторил бы здесь снова, что религия на телевидении очень близка к богохульству, поскольку люди начинают любить проповедника больше, чем Бога. И у нас был – даже у католиков, которые уклоняются от использования телевидения – кардинал, нет, епископ, епископ Фултон Шиин, у которого было телешоу. Это было около 30 лет назад. Человек прекрасно выглядел, очень драматично, и он усиливал это своим внешним видом, нося потрясающую накидку. Его программа была почти так же популярна, как программа Милтона Берле. Потом церковь сняла его с телевидения и выслала куда-то, думаю в Рочестер (штат Нью–Йорк) который был чем-то вроде галёрки. Я думаю, церковь в некотором роде испугалась, что люди начали любить епископа Шина больше, чем любили Иисуса, а это было бы формой богохульства. И я думаю, даже сегодня мы видим, что люди начинают любить телепроповедников больше, чем концепцию Бога, которая по идее должна поддерживать такие программы.

Пд: Может такое произойти и с новостями, например? Новости начинают больше идентифицироваться с диктором, чем с событиями в мире?

НП: Это происходит не только с новостями, меня многие годы приводит в замешательство вопрос о доверии диктору. Я не уверен, что это значит. Например, когда смотришь пьесу, если бы мне сказали, что не верят некому актёру, я полагаю, это значит, что он неубедительно исполняет роль героя. Что мы имеем в виду, когда говорим, что диктор не вызывает доверия? Имеем ли мы ввиду, что люди не верят, что он диктор, или что не верят, что он говорит правду? Слово «верят» говорит о многом. Оно говорит, что эти дикторы актёры. И на самом деле, я думаю, мы просто спрашиваем, верим ли мы, что этот человек по имени Уолтер Кронкайт или… а, он уже на пенсии, но Дан Ратер –

ПД: Он, пожалуй, самый доверенный диктор в Соединённых Штатах.

НП: Хорошо, тогда давайте возьмём Кронкайта. Считаем ли мы, что диктор должен так выглядеть и говорить? Ну, это… это практически новое определение журналиста. Так что, я думаю, это также может быть очень опасно, поскольку можно получить полного профана, которому верят как диктору. И затем это вызывает всевозможные проблемы в области общественной информации.

ПД: Но он же просто глашатай.

НП: Я полагаю, если спросить людей, верят ли они Дану Ратеру или Тому… верят ли они что, скажем, Том Брокау сам пишет свой материал, я полагаю, большинство ответит, что да. Большинство думает о нём как о… практически как об источнике новостей, поскольку, конечно, он единственный, кого они видят. Но я в самом деле думаю, что вся идея в шоу-бизнесс-измерении телевидения, – под этим я понимаю, что телевидение по своей природе стремится превратить весь дискурс в формы шоу-бизнеса – я думаю, это важно. Я имею в виду, единственный ли я в Северной Америке, кто считает странным, что новостные шоу начинаются музыкой и заканчиваются музыкой? То есть, зачем вся эта музыка? В Канаде тоже так делают? Зачем она там? Я привык…

ПД: Чтобы привлечь внимание. Чтобы сообщить, что будут новости.

НП: Сообщить, что будут новости, но также сообщить и что… предположить, что всё это разновидность театра. Это будет лейтмотивом. Наконец, перед новостями идут анонсы, по крайней мере в Штатах. Два человека убиты на Тайм Сквер, два человека в 11:00, много музыки. Это… это новости вообще или это новости как материал для какой-то структурированной театральной постановки?

ПД: Я не хочу тратить всё наше время на телевидение, но у меня есть ещё один вопрос. Потому что если посмотреть на 25 лет назад, телевидение невероятно изменилось. И одним из аспектов изменений является журналистские расследования.

НП: Ну, в чём… – если можно я кратко вернусь к новостям и сразу перейду к журналистским расследованиям. Но одна перемена в новостях за последние 25 лет сильно меня интересует. Вы, Питер, выглядите слишком молодо, чтобы помнить это, но я… –

ПД: Большое спасибо.

НП: Я помню. Дикторы пользовались тем, что я называю вторым лицом – если можно воспользоваться грамматической метафорой – форму обращения второго лица. То есть Джон Камерон Свейзи обратился бы к аудитории, поведал ей о новостях. Сейчас форма изменилась к тому, что я называю третьим лицом. Один диктор говорит с другим, а аудитория слушает их диалог. – Ну, Питер, что случилось сегодня в Нью Джерси? – О, Джон, очень интересное. – Кстати, Питер, сегодня же у тебя день рождения? – Да, так и есть. – И сколько стукнуло? – И это продолжается частично для того, чтобы создать чувство интимности, но также и чтобы удалить – отдалить аудиторию. Так работает кино, кино лучше всего выглядит в третьем лице. Аудитория смотрит на взаимодействие людей на экране. Есть исключения в некоторых фильмах Вуди Алена, а для старичков – фильмах Боба Хоуп-Бинг Кросби Роуд, и возможно в некоторых фильмах братьев Маркс. Время от времени персонаж на экране поворачивается к аудитории и обращается напрямую. Но это не очень хорошо работает в кино. Естественный режим обращения или дискурса фильма – третье лицо. Теленовости изменились со второго лица на третье, сделав нас наблюдателями этого взаимодействия, что, я думаю, делает их более театральными. Так что вот замечание, которое стоит отметить. А что касается расследований, я не слышал, чтобы телевидение много этим занималось. По крайней мере, в сравнении с тем, что можно найти в прессе.