XVIII - XIX веках монологика дедукции полностью победила (в структуре

естественнонаучных теорий и в философской логике Гегеля), то в XVII веке

"диалогика" познающего разума выступала резко и обнаженно - как всегда,

впрочем, в момент начала какой-то новой логики, в моменты осмысления самой

идеи начала. Реально физика Эйнштейна, или Бора общалась и спорила именно с

диалогизмом трактатов Галилея и - далее - с диалогом философии XVII века

(Декарт - Спиноза - Лейбниц - Гоббс - Паскаль...).

Галилей очертил исходный "микросоциум" познающего разума (Симпличио -

Сагредо - Сальвиати...), наметил исходные антиномии нововременных

теоретических понятий.

Декарт - Спиноза - Лейбниц... спорили о таком определении познавательного

логического начала, которое не нуждалось бы в дальнейшем отступлении в

дурную бесконечность причинного обоснования. Сам этот спор и стал логическим

смыслом и логической разверткой такого начала.

Впрочем, о диалоге XX века с философским "спором начал" - разговор

особый. Но вот о теоретике Галилео Галилее, как о личном Собеседнике

современного (XX век) разума, я буду говорить сейчас. Дело в том, что

общение XX века с нововременным разумом приобретает здесь хотя и

односторонний, но сосредоточенный, как бы персонализированный характер.

Здесь, как это происходит в каждом общении культур "через произведение",

будет работать и "эхо" межэпохальной лакуны, и перекличка автора и читателя,

и реальный, напряженный (аргументы - контраргументы...) спор.

Далее. В этом - Галилеевом - диалоге, на "плоскость" естественнонаучного

мышления проецируется и эстетическая, и философская составляющие Нового

(познающего) Разума.

Такая актуализация диалогизма в мышлении XVII века крайне существенна в

плане наших задач. "Трансдукция" нововременной логики в "диалогику" XX века

осуществляется таким образом, что (1) актуализируется исходный диалогизм

начала логики наукоучения, и (2) именно этот изначальный диалогизм

преображается в диалогизм иного закала - в Разум кануна XXI века, в

философскую логику культуры.

И еще одно: в этом споре существенно точное понимание странной

парадоксальности исходных "монстров - предметов-предпонятий" классической

науки, возникающих в "Диалоге" и в "Беседах..." Галилея.

Вернусь, однако, к тексту 1975 года.

В этом очерке речь пойдет о начале биографии "теоретика-классика" как

исторически определенного, неповторимого образа культуры.

Образ теоретика будет, во-первых, представлен как феномен сознательного,

целенаправленного изобретения (как его "изобрел" Галилей). Это, конечно,

идеализация, но позволяющая раскрыть некоторые новые, невидимые ранее черты

"теоретика-классика". Само понятие диалога логик получит тут новое

наполнение; реальный теоретик XVII века (Галилей) будет застигнут в тот

момент, когда он становится "теоретиком-классиком", когда он, индивид,

создает теоретика как образ культуры.

Во-вторых, образ "теоретика-классика", коль скоро он уже изобретен,

начинает жить собственной жизнью, независимой от создателя, и вступает в

антиномичное общение с самим собой. В таком общении коренным образом

изменяются исходные "персонажи" "Диалога..." и классический разум начинает

свой трехвековой внутренний диалог.

Конечно, все сказанное ниже о Галилее следует принимать "со щепоткой

соли". Галилей не единственный создатель классического "микросоциума". Да и

вообще, как мы убедились, новый тип теоретика был задан исторически - новым

типом деятельности - мышлением, назревающим к началу XVII века.

И все же наш анализ (реконструкция) не случайно сосредоточен на фигуре

Галилея. Именно Галилей изобретал новый метод не столько как совокупность

"правил к руководству ума" (Декарт), сколько - вполне сознательно и

целенаправленно - как нового субъекта теоретизирования, как новую форму

внутритеоретического диалога.

И еще одно. В "изобретении" Галилея новый теоретик возникал в наиболее

органическом единстве (тождестве) гуманитария и естественника, математика и

философа. А это обстоятельство будет иметь, в чем мы еще убедимся, большое

значение для цельного понимания нового образа культуры, для понимания

коллизий между жизнью "теоретика-классика" и жизнью каждого реального

ученого в XVII - XIX веках. Еще большее значение этот феномен имеет для

реконструкции того перехода от логики наукоучения к логике культуры, который

происходит в XX веке.