Судьба чингизида

Национальность – здесь нечем гордиться и нечего стыдиться

Историк похож на шахматиста, который играет сам с собой, но при этом белыми фи­гурами за себя. Поскольку противника нет, он вынужден думать и за чёрных, но так, чтобы получилось "белые начинают и выиг­рывают". Вот только у шахматиста тридцать две фигуры, а у историка -- столько, сколь­ко фактов он сумеет откопать и сколько за­копать, или сделать вид, что их нет. И в за­висимости от политической ситуации или национальных амбиций игрока часто полу­чается, что за белых выступают сто фигур, а за чёрных — одна, да и та какой-нибудь без­защитный король. Именно с одной из таких коронованных особ историки поступили осо­бенно жестоко, хотя этот человек заслужил чёрной неблагодарности меньше любого другого царя. И единственный в русской ор-дынско-казанской истории никогда не рвал­ся на трон.

Даже не все историки сейчас помнят о рос­сийском самодержце по имени Симеон Бек-булатович, а если имя это где-то и проскаль­зывает, то только как странный эпизод тиранического правления Ивана Грозного, воз­ведшего татарского царевича на московский престол в очередном припадке умопомеша­тельства и в точно таком же припадке с этого престола убравшего. Однако, как это ни стран­но, современники чрезвычайно серьезно от­неслись к царскому достоинству Симеона. Все­го лишь одиннадцать месяцев он занимал тронное место в Кремле, но затем все остав­шиеся сорок лет до смерти титул не давал покоя московским преемникам забыть царя Симеона. Жизнь "одарила" его тяжкими испытаниями, но история "наградила" ещё суровее — забвением, словно человека этого звали Герострат или он был виновен в неис­числимых бедствиях. Но в истории России такое случается сплошь и рядом: князь Вла­димир Киевский, умудрившийся нарушить все заповеди Иисуса Христа, был объявлен свя­тым, а Симеона, за всю жизнь мухи не оби­девшего, церковь замолчала, хотя своим иноческим терпением он должен был по всем законам совести принять хотя бы венец муче­ника. За что же такая немилость даже в совет­ские времена, когда история с религией шли в разные стороны?

Некогда Пушкин сказал о Борисе Годуно­ве: "Лукавый раб, татарин, зять Малюты". Сказал, может быть, ради рифмы и размера строки, но Годунов навеки остался отрицатель­ным персонажем. Ну, что лукавый раб — ещё понятно: лебезил перед Грозным, чтобы вы­жить в лихую годину опричнины, и крутил интриги при дворе. С зятем Малюты Скурато­ва — тоже как будто всё ясно: Малюта — за­писной палач и истязатель, Годунов пошёл по стопам тестя и убил царевича Дмитрия. Но при чём тут татарин? Это же не преступление! Тем паче, что последний чистокровный тата­рин, от которого пошёл род Годуновых, умер лет за двести до рождения Бориса. Царь Симеон же Бекбулатович был настоящим татарином. Неужели этого ему не простили московские бояре? Точнее будет даже сказать: неужели московские бояре не простили ему того, что своим присутствием на троне он напоминал им об их же татарских корнях?

До крещения второго московского царя звали Саин-Булат. Его отец, Бек-Булат, был чингизидом — прямым потомком ханов Зо­лотой Орды, — внуком последнего золото-ордынского хана Ахмата. Того самого, что в 1480 году стоял на Угре против Ивана III и вынужден был отступить, когда московский князь послал дружину, чтобы разграбить ос­тавшуюся без защиты Орду Ахмата. В 1558 году Иван Грозный пригласил родителя Саин-Булата к себе на службу. Но отец про­служил московскому царю недолго: хан Бек-Булат вскоре "голову положил на государевой службе". После его смерти служить продол­жал сын. В официальных документах Саин-Булат именовался астраханским царевичем. В конце 60-х годов Иван Грозный сделал его* сначала ханом в Касимове, а затем и первым касимовским царём. Букет пожалований дополнило почетное звание слуги государева, которое давалось только приближенным к са­модержцу лицам и его родственникам, про­чие же скромно именовали себя холопами и людишками.

До Саин-Булата касимовские владетели, несмотря на столь внушительный титул, были скорее московскими служилыми людьми выс­шего государственного разряда, а ханство было их своеобразным поместным окладом. Правда, в память о ханском происхождении их всегда сажали перед троном на одну сту­пеньку выше бояр и удельных князей. В от­личие от своих предшественников, которых в официальных бумагах именовали лишь ца­ревичами, Саин-Булат получил титул царя Касимовского. Зачем Ивану Грозному пона­добился ещё один царь в собственном цар­стве? Дальнейшие поступки Ивана этот воп­рос прояснят...

И вот уже в качестве Касимовского царя Саин-Булат принимает участие в Ливонской войне, в походах 1571-1573 годов. Но как воевода победами он себя не обессмертил, скорее даже был неудачлив. Из первого по­хода Иван Саин-Булата вернул, пожалев мо­лодого и неопытного человека, но на следу­ющий год под его же неопытном руководством русское войско было наголову разбито при замке Лоде (Коловери). Царс­кой опалы, которой ждали конкуренты за ступеньку под троном, не последовало.

В июле 1573 года, по всей видимости, по личному настоянию Ивана Грозного, Саин-Булат крестился и стал именоваться Симео­ном Бекбулатовичем. Зачем ещё и это пона­добилось хозяину Кремля? До Саин-Булата он ничего не имел против того, чтобы каси-мовцы исповедовали ислам. Однако московский царь имел на касимовского царя дру­гие виды.

Тогда же Иван Грозный, доводя до конца только понятное ему дело, женил новообращенного. Суженой стала Анастасия Мстиславская, дочь влиятельнейшего боя­рина князя Ивана Федоровича Мстиславс­кого, бывшего главы земщины. Он тоже вёл свой род от чингизида, царевича Худайкула. Анастасии предстояло разделить странную и нелегкую участь своего мужа.

Осенью 1575 года произошло событие, ко­торое определило всю последующую судьбу Симеона Бекбулатовича. Иван Грозный от­рекся от Московского царства в пользу касимовского царя, а сам стал просто князем Иваном Московским, скромно покинул Кремль и переехал то ли на Арбат за Не­глинную, где поселился в бывшем опричном дворе, то ли на Петровку.

Современники растерянно разводили ру­ками, наблюдая столь странные поступки и перемещения. При этом большинство бояр считало, что вся эта "комедия" задумана ис­ключительно для новой войны с ними, кото­рую и поведёт царь Симеон, а Иван останет­ся как бы ни при чём. Царские игры в отречение были уже известны. Память еще хранила ужасные воспоминания, что оприч­нина началась с того же: царь притворно ре­шил отречься от престола. Многие историки считают, что Иван Грозный в порыве само­дурства хотел унизить родовитое боярство, поставив над ними татарского царя, однако, надо признать, что в "татарстве" Симеона ничего обидного для московской знати и быть не могло. Наоборот, она — эта знать — ря­дом с -ним была просто худородной. Саин-Булат вел свой род от Чингисхана, а значит, был "от честнаго царского корени". И, вплоть до Петра, официально считалось, что татар­ские царевичи "честию всех бояр выше". Только начиная с Петровских времён, места у трона и в правительстве стали занимать немецкие ремесленники, отставшиеся не у дел на родине. К тому же надо вспомнить, что ещё при деде Ивана единственным ца­рем на Руси назывался хан Золотой Орды, а московские государи получали ярлык' на ве­ликое княжение из его рук. Симеон же (Саин-Булат) был законным наследником Золотой Орды, как внук Ахмата. Иван Грозный, ко­нечно, мог и любил "божиими людишками играть", однако, с великокняжеским местом предков шутить бы не стал, посадив на него человека, который своим происхождением мог бы оскорбить царские регалии. Замысел Ивана был куда как хитрее: он хотел пока­зать всему миру, что столица Золотой Орды теперь Москва.

И московские люди не обижались на сво­его государя, а только со страхом следили за его лицедейством: ведь следующего хода ник­то предугадать не мог. Но Иван Грозный дей­ствовать не торопился: "ездил просто, что бояре, зимою возница в оглоблех; а бояр взял себе немного, а то все у Симеона; а то, как приедет к Симеону и сядет далеко, как и бояре, а Симеон сядет в царьском месте". Своему преемнику он подавал униженные челобитные. "Иванец Васильев с своими де­тишками, с Ыванцом, да с Федорцом, челом бьёт, просит пожаловать да милость свою по­казать". Грозный царь, сделав государствен­ный ход, занялся излюбленной игрой — са­моуничижением. Его нарочитое юродство вызывало ужас, поскольку обычно служило прелюдией к грядущим казням и падением в немилость. Несмотря на подчеркнуто подо­бострастное отношение Ивана к Симеону, все прекрасно понимали, что власть осталась в тех же руках. Под именем и гербом Симеона Бекбулатовича выходили государственные указы и пожалования, но на его грамоты дья^я предпочитали не отписываться, а отвеча­ли только князю Иванцу Московскому. Си­меону не доверили управление Казанским царством и не дали ему распоряжаться даже государственной казной.

Здесь стоит, наконец, сказать, что формаль­но Симеон не был царем, хотя все современ­ники и потомки именовали его именно так. Осторожный Грозный не стал передавать ему титул царя, ведь и сам Иван только лишь тридцать лет назад первым среди Рюрикови­чей получил этот титул. На царский престол Симеон сел с титулом "великого князя всея Руси", но с которым, кстати, занимали это место предки Ивана ГУ. А так как место это уже было царское, то на Симеона и перенес­ли соответствующий титул. И в то же время царя Симеона не желали показывать иност­ранным послам. Их принимал только князь Иван Московский. На недоуменные вопро­сы английских послов он отвечал, что "дело еще не окончательное, и мы не настолько отказались от царства, чтобы нам нельзя было, когда будет угодно, вновь принять сан", а Симеон Бекбулатович, объяснял Иван, "по­ставлен лишь по нашему соизволению". Фа­рисейский этот ответ даже трактовать не требуется: Грозный откровенно заявлял, что Зо­лотая Орда по-прежнему существует, только главный улус в ней теперь — Московский. Действительно, как Иван поставил Симе­она "по своему соизволению", так по тому же соизволению и свел его. В августе 1576 года Симеон Бекбулатович в одночасье пе­рестал занимать престол московских госуда­рей. Царь вновь на удивление милостиво обо­шелся со своим "протеже". Ему был пожалован титул великого князя Тверского, опять же единственного, кроме Ивана Гроз­ного, великого князя в России (остальных великих князей к тому времени ликвидиро­вали). Хоть "великое княжество Тверское" и было совсем небольшим (оно состояло из разоренной Твери, Торжка и Микулинского уезда), но Симеон был в нём хозяином, имел свой великокняжеский двор, приказы, бояр, дворец, распоряжался землями, судил и жа­ловал "людишек своих". Но вместе с этим он вновь вернулся к роли служилого челове­ка, хотя его по-прежнему именовали царем. Казалось бы, так и жить Симеону Бекбу-латовичу и по мере сил служить московско­му государю, управлять в обширных владе­ниях, растить многочисленных детей, да вспоминать о перипетиях своей судьбы. Од­нако в 1584 году со смертью Ивана Грозного для Симеона наступили новые испытания.

На престол сел слабоумный Федор Иоан-нович (при чём слабоумным его считали за исключительную доброту и мягкость). Сразу же при дворе начались распри между настав­никами, которым вверил своего сына Иван (одним из них был И.Ф. Мстиславский, тесть Симеона.) Как известно, всё окончилось тем, что власть прибрал к рукам ловкий царский шурин Борис Годунов. С этого момента на­чалась черная полоса в жизни царя Симео­на. Сначала его тесть оказался в опале и был пострижен в Кирилло-Белозерский монас­тырь под именем Ионы, а Борис Годунов избавился от могущественного соперника. Вслед за этим и сам Симеон Бекбулатович, который вообще не собирался участвовать в придворных интригах, был лишен титулов и имений и сослан на житье в свое тверское село Кушалино. Жил он там небогато: "дво­ра же его людей в те поры не много было и живяше в скудости..."

После гибели в Угличе царевича Дмитрия всем стало понятно, что законная династия Доживает последние дни. Смерть бездетного Царя Федора поставила Россию перед не обходимостью выбирать нового самодержца. Естественно, первым кандидатом на осиро­тевший престол был Борис Годунов, однако таким однозначным положение вещей пред­ставлялось не всем. С новой силой разгоре­лись в Москве интриги. И тут всплыло имя царя Симеона, однажды уже законно сидев­шего на царском месте. Как оказалось, прочно укрепившийся за ним титул царя все ещё производил чарующее действие на современ­ников. Идея божественности царской власти не могла предполагать приставки экс- в от­ношении самодержца. Однажды посидев за­конно на троне, Симеон в представлении той эпохи навсегда оставался царем. И как ни относительно было его царствование, в гла­зах современников он все же обладал большими правами на престол, чем кто бы то ни был, в том числе и худородный (разу­меется, по меркам московских бояр) Борис Годунов. Хоть он и зять предпоследнего царя, но в государстве жили сотни представителей княжеских родов. Сами они своих прав на ] трон не вьщвигали, понимая невозможность благополучного исхода: ведь если бы их со­звали на собор и заставили голосовать, то каждый проголосовал бы сам за себя. В апреле-мае 1598 года в пользу ото­шедшего ото всех дел царя Симеона начали настойчиво высказываться Романовы и Бель-ские. Претендовавшие на власть знатные роды решили консолидироваться против могущественного Бориса вокруг фигуры царя Симеона. Расчёт был прост: если Симеон станет царём, то Россия на законном осно­вании будет требовать себе земли до Монго­лии и Китая. Однако Годунову удалось быс­тро пресечь эту интригу, и царем стал он. Присягая ему, подданные в обязательном по­рядке обещали не хотеть на царство Симео­на, не ссылаться с ним, не дружить и не род­ниться, а заодно и докладывать обо всех, кто собирался это делать. (Кстати, те же обеща­ния они вынуждены были давать на присяге и сыну Годунова Федору.) В это время царь Симеон ослеп. По убеждению современни­ков, его ослепили по тайному приказу Бори­са. Из воспоминаний французского телохра­нителя Годунова и ЛжеДмитрия, лично встречавшегося с Симеоном, известно, что Борис в день своего рождения послал Си­меону милостивое письмо и просил выпить за его здоровье, для чего отправил испанс­кого вина. Выпив этого редкого и дорогого тогда "лакомства", Симеон Бекбулатович ослеп.

Всеми избегаемый слепой царь Симеон уединенно жил в своем селе. Видимо, уже не надеясь на благополучие и "не искаша зем-наго ничего", он решил, что пришло время позаботиться о душе и предвосхитить весьма вероятную опалу в скором будущем. Свои накопления он стал расточать на строитель­ство храмов и на вклады в монастыри. Слов­но предвидя свою судьбу, особенно щедрые вклады отправил на Соловки.

Пока царь Симеон "душу строил", дела в государстве шли своим чередом. Страна пережила страшный трехлетний голод и ус­пела возненавидеть "законного царя" Бори­са. Призрак убиенного царевича Дмитрия облекся в тело самозванца и даже не в одно­го, как потом выяснилось. Накануне его пер­вого вступления в Москву Борис умер; пого­варивали, что он отравился, мучимый страхом и совестью, что вполне возможно, если учесть, как тяжела для него оказалась шапка Моно­маха. В конце концов, на престоле воссел Лжедмитрий (Григорий Отрепьев). Новый царь, достоинство которого могло быть под­вергнуто сомнению, не мог не вспомнить о старом царе, мирно проживающем в своих деревнях. Симеон Бекбулатович был пригла­шен в Москву и обласкан. Но ласки самозванца оказались недолгими, потому что были притворными. В марте 1606 года Отре­пьев решил одним махом, но при этом бес­кровно, избавиться от возможного конкурен­та. (Хотя стоит сказать, что к этому времени у слепого и сломленного царя Симеона ни­каких самодержавных амбиций уже и быть не могло. Не водились они за ним и ранее.) Дмитрий решил постричь его в монастырь, откуда путь в государи уже был заказан. Си­меона постригли в тот же Кирилло-Белозер-ский монастырь, где за десять лет до этого окончил свои дни его тесть Мстиславский. 3 апреля царь Симеон стал старцем Стефаном. Но и Отрепьев недолго продержался на пре­столе. После пострижения Симеона Бекбула-товича прошло полтора месяца, и Лжедмит­рий I был убит. Однако свято место пусто не бывает, и в цари выкликнули боярина Васи­лия Шуйского. Популярностью в народе он не пользовался, прав на престол у него со­всем не было (современники говорили, что он "самочинно в цари нам поставился"), и потому он сразу вспомнил о несчастном царе Симеоне, теперь старце Стефане. Казалось бы, слепой монах не мог вызывать никаких тре­вог и опасений, но уже через девять дней после своего прихода к власти Шуйский послал в -Белозерский монастырь пристава с грамотой, в которой приказал перевезти стар­ца Стефана ещё дальше, на Соловки, под стро­гий надзор. При этом царь Василий проявил необычайную поспешность и строго потре­бовал, чтобы ему срочно отписали, "какого числа тот из монастыря выедет, что бы нам про то ведомо было вскоре".

На далеких Соловецких островах старец Стефан прожил шесть лет в нужде и под стро­гим надзором. Не облегчили его положения и прежние богатые вклады, их пересилила серьёзность царского указа. Все это время он посылал в столицу грамоты с просьбой вер­нуть его в Кирилло-Белозерский монастырь. И только 25 июля 1612 года, когда на рос­сийском престоле законного царя вообще не было, над старцем смилостивились. "По со­вету всея земли" его вернули в Кириллов. (Видимо, не малую роль сыграло в этой ми­лости и то, что далеко не последним челове­ком в этом "совете всея земли" был шурин старца Стефана Ф.И. Мстиславский.)

Новой династии Романовых, прочно ук­репившейся на царском месте, дряхлый слепой старец Стефан был не страшен, и потому его (наконец-то!) оставили в покое. Последние годы своей жизни он провел в Москве. Старец Стефан доживал свой век в забвении и одиночестве. Ему выпала тяж­кая участь — он пережил всех своих мно­гочисленных детей — Евдокию, Марию, Анастасию, Федора, Дмитрия и Ивана. Не дождалась его возвращения и жена Анас­тасия, которая вослед мужу приняла пост­риг и стала старицей Александрой. Она скончалась 7 июня 1607 года, когда старец Стефан находился на Соловках, и была похоронена в московском Симоновом мо­настыре. Сам же Стефан преставился 5 января 1616 года и был погребен рядом с супругой. Власти в последний раз доказа­ли, что они не забыли о родовом досто­инстве старца. Распорядившись похоронить его в Симоновой обители, они воздали ему тем самым последние княжеские почести. Бывшего "царя Симеона" новые "предер-жатели земли российской" не захотели хо­ронить в царской усыпальнице в кремлев­ском Успенском соборе. Симонов же монастырь одно время служил местом упо­коения великих русских князей и царей, там и решено было, соблюдя соответствую­щие приличия, устроить погребение старца Стефана. На его надгробном камне было написано:

"Лета 7124 году генваря в 5 день преста­вился раб Божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан".

Сейчас уже не найти этой могилы, на ме­сте Симонова монастыря возвышается дво­рец культуры ЗИЛа.

С погребением память о царе Симеоне ушла быстро.

Бывшему татарскому царевичу выпала причудливая и тяжкая судьба, полная пара­доксов и контрастов. Побыв ханом, царем и великим князем, он пережил шесть царей и закончил жизнь монахом. Будучи татарским царевичем, прямым наследником Золотой Орды, Саин-Булат стал русским царем. Из правоверного мусульманина его заставили превратиться в православного схимника. Трижды он менял имя. Не желая власти и не делая ничего, чтобы приблизиться к ней, был постоянно ею настигаем и преследуем. Имел большой почет, но знал, что за спи­ной многие посмеиваются над ним. Не был виновен, но страдал только за то, что ему выпало несчастье не по собственной воле посидеть какое-то время на московском престоле. Злополучный царский титул по­глотил жизнь человека, в жизни своей же­лавший людям только добра.

В глазах преемников вина Симеона Бек-булатовича была лишь в том, что он занимал московский престол и остался после этого жив. Сами недостаточно прочно восседая на троне, они не хотели мириться с еще одним законным царем в своей державе (двум мед­ведям, как известно, в одной берлоге тесно, даже если один из них уже "на пенсии"). Поскольку до других многочисленных "за­конных" искателей престола им было труд­но добраться, то свою суровость и непрек­лонность в вопросах государственного порядка они изливали на того, кто и не со­бирался сопротивляться, а именно на безро­потного царя Симеона, который, может быть, всю свою жизнь хотел лишь одного, — чтобы московская власть оставила его, наконец, в покое. Но власть, особенно в России, это дверь, которая открывается только в одну сто­рону, однажды поимев с ней дело, отделать­ся от нее почти невозможно. Она, в лице своих служителей, ничего не забывает и ни­кому не прощает. У нее нет снисходительно­сти, она всё воспринимает всерьез и буквально (уж если ненавидит, то и дышит негодованием вместо воздуха), и особенно суровой и серьезной она становится, когда речь вдет о ; местах под троном. И именно потому Симе­он Бекбулатович на всю свою жизнь так и остался несчастным заложником царского титула...