Тема 3. Основной вопрос социальной философии и социальные представления

План

1. Социально-историческая обусловленность различных способов философствования

2. Основной философский смысл социальной работы

3. Изменение социального предназначения философии

1. Социально-историческая обусловленность различных способов философствования. Социальные науки — западное изобретение. Они возникли как инструментально-мировоззренческое (операторно-этическое) основание западной модернизации, обслуживая развитие стабильных обществ. В этом контексте в стороне от возможного непатриотизма окажется констатация, что до 30-х годов XIX века своей-собственной социальной философии у нас не было, а «философский дискурс возник в России из чаадаевского суждения о ее исторической безместности. Раскол русского общества на «западников» и «славянофилов» есть спор между теми, кто не владеет чужой историей, и теми, кому недостает своей собственной». Бесспорно, что и до чаадаевских писем и после роль Философа-как-такового у нас всегда исполняло государство. И тем исправней, чем глобальней и утопичней были (и есть) широкомасштабные эксперименты, проводимые им в интересах целостности, державности и лучшего будущего. Закрытие Николаем I кафедры философии в Московском университете, высылка Лениным русских философов из страны в 1922 году, перестройка философского образования в 80-е годы (размежевание с системой партполитучебы), профессиональная конверсия бывших «диаматчиков», «истматчиков» и «научных коммунистов» в культурологов, антропологов, социальных философов и т.д. — события, глубоко национальные по содержанию и традиционные по форме.

Неизменная повторяемость и сюжетная инвариантность такого рода событий может быть истолкована по-разному в рамках эстетически-метафизического, мистико-мифологического, традиционно-теологического или социально-политических дискурсов, образующих поле литературно-философских размышлений о прошлом и настоящем России (о будущем говорить трудно; известно, что Ю. Хабермас на события в бывшем СССР, в частности, на штурм Белого дома в августе 1991 отреагировал заявлением: это знаменует конец концепции развития, выработанной немецкой классической философией). На наш взгляд, исполнение государством роли Философа-как-такового подтверждает этико-мировоззренческий статус философского знания в России, поскольку операторику отрабатывает бюрократия. «Мировоззренческий» тип социально-философского знания, превалирующий сегодня, может также по-разному анализироваться в методологических контекстах. В контексте социологии знания (или социальной феноменологии и социальной антропологии) сюжетная инвариантность указанных событий подтверждает два фундаментальных вывода: 1) в каждом обществе имеются естественные установки, характерные различной степенью самоочевидности того или иного типа знания; 2) существуют социальные основания разных типов знания. В антропологической формулировке эти выводы звучат так: «Тело, освоенное историей, присваивает себе самым абсолютным и непосредственным образом веши, пронизанные той же историей. В принципе, объективированная и инкорпорированная история — одна и та же история».

Если этико-мировоззренческая доминанта русского социально-философского знания как бы самоочевидна, то что можно сказать о его операторике? Обращение к русской философской традиции обнаруживает приоритет возвышенного откровения перед западной «очевидностью», предпочтение духа-душевности, тепла и преображения перед операторикой и познанием-умозрением.

2. Основной философский смысл социальной работы. Профессиональная социальная работа — один из способов реагирования общества на изменения: во всех странах социальные работники рассматривают себя в роли посредников социальных перемен и реформ. В нестабильных и конфликтных обществах они способствуют примирению сторон. В России много лет декларировалась беспрецедентная защищенность советского человека и считалось немыслимым создавать какую-то особую систему социальной защиты населения. С марта-апреля 1991 г. профессия «социальная работа» была официально зарегистрирована в государственных документах (включая специализации). С этого момента явно обострилась проблематика профессии, поскольку позиция посредника конфликтов, зависимость от социальной политики, ориентация на индивидуализированную (клиентцентрированную) помощь, собственное непростое положение — это факторы, объективно делающие социального работника остро-рефлексивным носителем идей прав человека и профессионализма. В проблематике путей реализации идей гуманизма, прав человека и профессионализма заключается основной философский смысл социальной работы, возобновляемый теоретико-методической рефлексией над задачей ее собственного выживания. Философское осмысление этики и операторики социальной работы — это одна из форм ее собственной поддержки.

Социальные представления специалистов — образы общества, перспектив, человеческого достоинства, рациональности, успешности и т.п. — мировоззренческий базис конкретных действий социального работника с клиентом: и здесь важно не только уметь, но и представлять «клиента»; имидж-образ последнего определяется позицией, питаемой той или иной методологией социального познания. Стабильность/нестабильность очерчивают границы применимости классических/неклассических методологий. Применение неклассических подходов связано с реальностями катастроф, нестабильностей, зон переходов, средово-локальных контекстов, маргинальных сфер жизни людей. Занимая посредническую позицию между стабильным и нестабильным, обществом и государством, клиентом и его средой, участвуя в «разорванной повседневности» Жизненного Мира и в официальных отношениях Системного Мира, социальный работник является участником и наблюдателем микросоциальных процессов. Возникает проблема понимающего описания этой позиции, включая ее профессиональные аспекты, требующая адекватных социально-философских репертуаров. В таком повороте социальная философия должна стать практико-ориентированной.

Социальная философия есть не только методологическая и мировоззренческая база социальной работы. Навыки философского мышления поддерживают практику социальной работы в ее духовно-имиджмейкерском аспекте, когда речь идет о социальных представлениях клиентов — имиджах, образах, идеях, утопиях, идеалах, образах социальности и т.п., взятых в проблематике проектирования клиентами своего жизненного сценария.

Если социальную теорию рассматривать «имиджмейкерски», фиксируя ее социально-воспитательный смысл, возможно видеть ее как своего рода «социальную работу» (науку и практику), где выделяются имиджи философии. Так «истматовский» имидж социальной философии исключает институт социальной работы, поскольку объективность прогресса, деления на «мы/они», презумпция коллективного управления и «всенародного» государства исключают конфликты. Здесь обслуживание безличного целого и «проектов века», общественного производства и действующих в нем коллективов — и есть профессиональная идентичность философов. Через систему партполитучебы, СМИ, образования и воспитания социальное представление о подчинении коллективному целому (имидж традиционного общества) становилось достоянием людей «догоняющего» типа модернизации.

Имидж современного общества, формирующий реальности иной, «виртуальной», социальной философии, производной от истмата, создавался в историко-философских и литературоведческих исследованиях, в работах по критике буржуазной философии (откуда молодежь узнавала образцы западной научности), в дискуссиях о субъективном факторе при социализме, в спорах об азиатском способе производства и о структурах личности (И.А. Абульханова-Славская, Б.Г. Ананьев, С.С. Батенин, Л.П. Буева, А.П. Бутенко, B.C. Выготский, Ю.Н. Давыдов, В.А. Лекторский, А.Н. Леонтьев, К.Н. Любутин, Ю.М. Лотман, В.П. Иванов, Ю.К. Плетников, A.M. Ракитов, Ю.М. Рачинский, Н.Н. Трубников, М.Г. Ярошевский и мн. др.). В книгах В.Ж. Келле и М.Я. Ковальзона ставился вопрос об изучении истории как естественного процесса, как результата деятельности людей и как развития человеческой индивидуальности, являясь «ответом» на западную проблематику интерсубъективности, изучаемой социологами знания. Исследовались формы организации человеческой субъективности и совместности (группизма), экспериментальность и диалогическая природа внутреннего мира человека (Г.С. Батищев, B.C. Библер, Э.В. Ильенков, Л.Н. Коган, В.М. Межуев, Ф.Т. Михайлов, Э.Ю. Соловьев и др.).

Распространению и общественному признанию имиджей социальной философии, отказавшейся от тотального проектирования в пользу постижения средово-локальных контекстов и персон, послужили два — внешних и внутренних — обстоятельства. Первое связано с символической властью демократически настроенных философов, обвинивших истмат в тотально-идеологических амбициях, что низвело этот тип философствования, включая «постистмат», до одной из многих версий, вынужденных конкурировать с другими на рынке «символической продукции» (Бурдье). Второе обстоятельство обусловлено тремя внутренними моментами, историей соответствующих движений, проявившихся относительно независимо от наступившей в стране эпохи перемен.

Первый связан с взрывом публикаций по культурно-историческим типам рациональности и духовности (С.С. Аверинцев, Р. Барт, B.C. Горский, В.Л. Рабинович, Б.А. Успенский, О.М. Фрейденберг, М.Б. Ямпольский и др.). Выяснилось, что многообразие культур, человеческих менталитетов, миров и образов жизни мотивационно — по-человечески — совпадают с естественными установками людей. Второй связан с проблематизацией сложившейся в стране практики и теории социального воспитания и образования (работы С.С. Арсеньева, B.C. Библера, В.В. Давыдова, Ф.Т. Михайлова и др.), а также с практикой игро-социального проектирования, начатой московскими методологами (О.И. Генисаретский, СВ. Попов, А.А. Тюков, Г.П. Щедровицкий). К этому времени и у нас и на Западе проектный энтузиазм резко поубавился (вспомним «проекты века» типа поворота рек) и тотальное проектирование уступило пальму первенства идеологии программирования жизни в средово-локальных контекстах. Третий момент связан с обострением саморефлексии философов. Во-первых, появляются работы о миссии философии (Г.С. Батищев, В.Н. Сагатовский, И.И. Субботин). Во-вторых, и это главное, философов различных направлений и интересов объединил неподдельный интерес к полемике «экстерналистов-интерналистов» (Т. Кун, А. Койре, И. Лакатос, К. Поппер, П. Фейербанд). Резко вырос интерес к интерсубъективности в науке и философии. Обмены о роли всеобщего труда в науке переросли в проблематику духовного производства (в работах А.С. Ахиезера, С.Д. Безклубенко, В.Е. Кемерова, Л.Н. Когана, Н.И. Козловой, М.К. Мамардашвили, Т.П. Матяша, Л.И. Новиковой, А.П. Огурцова, Е.Я. Режабека, В.И. Толстых, В.Г. Федотовой, В.И. Шенкмана, B.C. Швырева, Б.Г. Юдина). Из миссионера безличного целого философ становился «имиджмейкером» — генератором тех или иных социальных представлений, исходя из собственного воображения или представлений группы. Миссии философа в сегодняшнем мире, где сплетаются традиционная и современная рациональность, где ищется общее в модели «постсовременного» общества, посвящены работы В.В. Бибихина, В.К. Гавришина, О.И. Генисаретского, Б. Гройса, И. Смирнова, В.В. Малявина, А.С. Мамзина, В. Махлина, М. Маяцкого, Э.В. Над-точия, В.А. Подороги, В.Н. Сагатовского, А.А. Сыродеевой, В.И. Тюпы и мн. др.

3. Изменение социального предназначения философии. Мы являемся свидетелями процесса, когда философия самоопределяется в роли терапевта социальных представлений, их целителя. «Человек с улицы» всегда готов, по меткому выражению О. Розеншток-Хюсси, ответить взрывом национальных, социальных, расовых предрассудков и мифологем в ответ на безучастную монологичность экспертов. Если философия не исцеляет социальные представления, то выпадает из дискурса социальности: М. Бахтин, Л. Пумпянский критиковали «культурную специализацию» (культуру экспертов) как социально бесперспективное «спасение на своем месте». Именно здесь, на наш взгляд, сегодня проходит граница различий философов, здесь формулируются критерии профессиональной идентичности, миссии, игры-в-настоящем и/или служения по-настоящему. Смена имиджей социальной философии — процесс болезненный и драматический, весьма напоминающий сопровождающее участие социального работника в проектировании клиентом своего жизненного сценария (вплоть до саморедескрипции).

В самом общем виде смену парадигм социальных наук и образцов научности можно обозначить как переход от классического к неклассическому и постклассическому типу познания (B.C. Степин). Этой трансформации можно поставить в соответствие тенденцию перехода от современного к позднесовременному и постсовременному обществу (аналогичны описания переходов от индустриального к постиндустриальному, от прединформационного к информационному, от общества производства к обществу потребления). Если модернизационные теории предполагали, что есть общий путь для всего человечества, на который не все общества вступают одновременно, то сегодня очевидно, что западный путь развития не единственный. Не единственна и социалистическая альтернатива. Юго-Восточная Азия продемонстрировала образец развития на основе традиции (постмодернизация как возврат к традиционности). Даже возможность не развиваться сегодня осознается как равновероятная.

Такие представления сформировались под влиянием критических работ, посвященных анализу проектного энтузиазма модернизационной философии (Дж. Александер, 3. Бауман, Р. Бхаскар, М. Вебер, Р. Гвардини, Б. Гройс, Э. Гидденс, Н. Луман, Ч. Тейлор, Ю. Хабермас и др.). Исследования феноменов локализации, ценностной рациональности, персональной и социокультурной идентичности, неотрадиционализма показали многовариантность (виртуальность) описаний, характерных для постмодернизационных подходов в социальном познании (С. Бак-Моррис, В. Вельш, О. Генисаретский, Ж. Деррида, Г. Заиченко, Т. Клименкова, Н. Козлова, П. Козловски, Ж.Ф. Лиотар, В. Малявин, Т. Матяш, А. Панарин, Р. Рорти, М. Рыклин, А. Сыродеева, А. Турен, В. Федотова, И. Хассан, Т. Шанин и др.).

В работах А. Шюца, П. Бергера, Т. Лукмана и других социологов знания сформулированы аксиоматические положения о том, что в каждом обществе имеются самоочевидные типы социального знания (представления «так есть, иначе не бывает»), обусловленные социальной обстановкой. Ценностно-мировоззренческий характер российского социально-философского знания, взятого как самоочевидность, в статусе объективированной мыслительной формы, реальности условий социокультурной идентичности и гомогенности социальных представлений, исследован в работах А. Ахиезера, М. Баткина, М. Геллера, В. Гордона, В. Глебкина, Э. Надточия, А. Панарина, А. Пятигорского, Н. Смирновой. О. Соиной, Э. Соловьева, В. Филатова, М. Эпштейна и мн. др.

Следует указать на социально-философскую практику, без рефлексивного осмысления которой невозможен анализ социальных представлений. Речь идет о социальном проектировании идеалов, утопий, теорий, инноваций. Работы, посвященные этой проблематике, позволяют интерпретировать зависимость профессиональной позиции социального работника от исповедуемых им социальных представлений (Г. Антонюк, Н. Аитов, И. Бестужев-Лада, Т. Дридзе, Н. Лапин, В. Луков, Ж. Тощенко, О. Трущенко, П. Щедровицкий, О. Яницкий и др.). Проектная проблематика, взятая философски, тесно связана с жизнью человеческого сознания, с работой человеческого воображения, его присутствием в повседневности, в творчестве, в том числе и в практиках социальной работы. Этот момент рассмотрен в работах Г. Башляра, М. Бахтина, О. Генисаретского, Д. Гибсона, Я. Голосовкера, Ж. Старобинского, А. Ульяновского и мн. др. с акцентом на типологически-общих и локальных характеристиках имагинативного дискурса.

Практика социальной работы в нашей стране: а) синтезирует различные представления и операторики в имидж профессии; б) этот имидж не оценен общественным мнением, социальная работа не является престижной (подчас финансовое положение клиента выше, чем специалиста); в) этот имидж выступает показателем социальной безопасности, критерием реальной социальности государства и его политики. Данные моменты нашли отражение в работах Г. Бочаровой, А. Воскобойникова, Б. Вульфова, И. Зимней, Л. Ермиловой, И. Иванова, В. Колкова, В. Попова, Р. Соколова, М. Фирсова, Е. Холостовой, Т. Шанина, С. Шацкого и др. Возникающая здесь задача понимания постсовременной перспективы России тематизируется как переориентация социальной политики государства на малоимущих, нуждающихся в поддержке и сопровождающем участии в решении проблем (модели социального, этатистского, неотрадиционного и т.п. государства).

Именно в этой перспективе определяется необходимость философского осмысления операторики и этики социальной работы.

Тема 4. МЕТОДОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ

План

1. Понятие методологии

2. Соотношение эпистемологии, методологии и методов социального исследования

3. «Диспут о Методе». «Реконструированная логика» и «реально используемая логика»

1. Понятие методологии. Чаще всего под методологией конкретной науки понимают совокупность используемых ею методов получения и подтверждения нового знания. При такой трактовке методология - это корпус специальных, технических приемов, которыми пользуются ученые. Мы, однако, будем придерживаться более широкого понимания социологической методологии как исследования используемых социологами методов, включающего в себя их описание, объяснение, обоснование и оценку. Таким образом, мы будем обсуждать в данном курсе и сугубо “технологическую” сторону процесса социологического исследования, и критерии оценки конкретных методов и техник, и обоснованность эмпирических доказательств, получаемых с помощью этих методов и техник.

2. Соотношение эпистемологии, методологии и методов социального исследования. Самыми общими, философскими основаниями методологии занимается теория познания, или эпистемология. Эпистемология исследует принципиальные проблемы научного знания - проблемы истинности, объективности, роли эмпирических доказательств в подтверждении теории и т.п. В науках о поведении человека и обществе эпистемология исторически сыграла очень значительную роль. Если естественнонаучные дисциплины уже в XYII веке приобрели знакомый нам облик, то становление социологии, психологии и других наук о человеческом поведении задержалось по меньшей мере до второй половины XIX века. Естественные науки начинали свое победное шествие с блистательных экспериментов-демонстраций (почва для которых, кстати, уже была подготовлена алхимией), а также с принципиально новых теорий, подобных классической механике Ньютона. Социологии и наукам о поведении с самого начала пришлось выдерживать определенное давление со стороны естественнонаучных дисциплин, неявно диктовавших более “молодым” наукам свои нормы и критерии оценки научных результатов. Точно такое же нормативное давление оказывали на социологию давно и прочно обосновавшиеся в университетских расписаниях гуманитарные дисциплины, в особенности, история, лингвистика и классическая филология. Эти гуманитарные дисциплины сравнительно поздно открыли для себя существование “теории” как особо организованного типа знания, специально противопоставляемого независимому эмпирическому доказательству. В области гуманитарного знания господствовали историческо-генетический и так наз. сравнительный подходы, мало пригодные для создания абстрактных теорий, но зато позволявшие бережно реконструировать изучаемые явления во всей полноте исторических деталей. Обобщения, достигавшиеся с помощью сравнительного метода - например, воссоздание взаимосвязей между рядом индоевропейских языков и гипотетическим индогерманским праязыком, реконструированным немецким филологом Августом Шлейхером, - сами по себе воспринимались как результат, не требовавший каких-то независимых эмпирических проверок¹.

3. «Диспут о Методе». «Реконструированная логика» и «реально используемая логика». В ситуации описанного “двойного нормативного давления”- со стороны естественных наук и со стороны гуманитарных дисциплин - преувеличенное внимание к научному методу оказалось естественной защитной реакцией социальных и поведенческих наук, боровшихся за признание своего статуса. Поэтому уже к концу прошлого века в этих дисциплинах разгорелся “диспут о Методе”, не утихающий и по сию пору и касающийся, по сути, двух взаимосвязанных вопросов:

- должны ли социология и родственные дисциплины стремиться к созданию теорий, или целью является создание убедительных и основанных на сохранившихся источниках историй;

- какими должны быть используемые этими науками методы?

Различные школы и доктрины по-разному отвечали на эти вопросы, и постепенно вокруг “диспута о Методе” сформировалось относительно самостоятельное научное направление, которое стали называть философской методологией, или философией социальных наук.

До недавнего времени философской методологии принято было противопоставлять методологию как специальную дисциплину, изучающую конкретные техники социологического исследования. Предполагалось, что философская методология занимается самыми общими проблемами описания, объяснения и обоснования тех методов, которые используются при получении социологического знания, но не методами как таковыми. Постепенно, однако, стал очевиден весьма условный характер этого противопоставления. С одной стороны, практическую ценность для социологии представляют не абстрактные логические принципы, следующие из теории доказательства или, скажем, концепции индуктивного вывода, а реально используемые социологами модели объяснения и прикладная логика социологического исследования. С другой стороны, даже очень специальные вопросы, касающиеся, например, техник измерения или сбора данных, не могут быть решены без обращения к более общим представлениям о природе доступных социологу эмпирических показателей и о нормативных критериях, используемых в процессе обоснования истинности и достоверности нового знания. Иными словами, невозможно оценить, скажем, методическую корректность экспериментов с крысами в лабиринте, не зная, какие теоретические модели используются для объяснения социального научения в бихевиоризме. Точно так же нельзя понять, что, собственно, следует считать эмпирическим доказательством, рассматривая детальные стенограммы обычных телефонных разговоров, тщательно зафиксированных этнометодологом, если не знать, как этнометодология трактует межличностное взаимодействие и каковы, с точки зрения этого направления, задачи социологического исследования. Поэтому в центре методологических дискуссий сейчас все чаще оказываются не отвлеченные эпистемологические проблемы, но и не сугубо технические вопросы организации социологического исследования, а “методы среднего уровня”. Соответственно, задачей методологии социальных наук становится анализ реальной логики, определяющей практику социологического исследования в рамках определенной теоретической перспективы, а не навязывание социологам единого нормативного стандарта “реконструированной логики”, позаимствованной из более благополучных наук (А.Каплан).