1. Психофизиологические связи

Условные рефлексы

Русский физиолог Павлов (1849—1936) различал 2 вида нервной деятельности: деятельность низшей нервной системы, локализо­ванной в спинном мозге и определенных структурах головного мозга, служит главным образом интеграции связей отдельных частей организма между собой; в качестве высшей нервной деятельности он обозначал кору больших полушарий и приле­гающие подкорковые образования, чьей задачей является гарантировать «нормальные, сложные связи всего организма с окру­жающим миром» (Pawlow, 1954).

В рамках высшей нервной деятельности он различал условные и безусловные рефлексы. Врожденные, подкорковые, безусловные рефлексы служат, по Павлову, удовлетворению таких элементарных потребностей, как поиск пищи. Они соответствуют тому, что понимается под инстинктами и побуждениями. Условные же рефлексы являются не врожденными, а следствием научения. Павлов обозначал их как «элементарное предметное мышление, служащее адаптации организма к окружающему миру».

В отличие от безусловных рефлексов, где вызывающий их раздражитель проходит генетически заложенный путь, при условных рефлексах этот путь формируется в ходе многократных повторений. У подопытных животных это достигается повтор­ным сочетанием безусловного раздражителя, например, пищи, вызывающей безусловно-рефлекторное слюноотделение, с одновременным искусственным, первоначально индифферентным раздражителем, например, звонком, до тех пор, пока подопытное животное не начинает реагировать безусловным рефлексом на изолированно поданный условный раздражитель. С физиологической стороны эффект такого, уже условного рефлекса, не отличается от безусловного. В распоряжении человека имеется язык, вторая сигнальная система для формирования условных рефлексов.

Для построения психосоматических теорий модель безуслов­ных рефлексов интересна, поскольку у морских свинок, реагирующих на антигены и гистаминные препараты приступами бронхиальной астмы, эти приступы удается условно-рефлекторно связать с акустическим сигналом. Уже через 5 подкреплений этой связи приступ астмы наступает в ответ на один лишь акустический сигнал, без введения антигенов (Petzold и Reindell, 1977). В экспериментах на животных можно получить и т. н. экспериментальный невроз. Если получить два условных рефлекса с противоположными реакциями и далее дать соответст­вующие раздражители одновременно, подопытные животные де­монстрируют поведенческие и вегетативные нарушения вплоть до необратимых органических поражений (гипертония, инфаркт миокарда).

На ограниченную возможность обобщения этих эксперимен­тально полученных наблюдений, в особенности при перенесении на человека материала, полученного в опытах с животными, ука­зал уже сам Павлов: в силу методических трудностей он решил пренебречь субъективным переживанием, воображаемым внутренним миром своих подопытных и оставаться в роли физиолога, т. е. ограничиться ролью объективного наблюдателя, имеющего дело исключительно с «внешними проявлениями и их связями».

Об этом пишет физиолог Schaefer:

«У нас впечатление, что определенные аффекты могут вызываться опреде­ленными ситуациями. Эти аффекты могут как повышать желудочную секрецию, так и препятствовать выделению защитных коллоидов, что может драматически приводить к генезу язвы. Научная проблематика сложна по­тому, что мы соотносим ситуацию, вызывающую аффекты, к соматическим заболеваниям. Болезнь можно сносно описать: любой интернист легко найдет язву желудка. Гораздо труднее определить ситуации; кроме того, болезнетворными являются не ситуации как таковые, а тип реагирования человека в таких ситуациях. Это, к примеру, основание почему Christian et al. (1966) указывают на значение личности повышенного риска. Подобные корреляции могут быть установлены лишь при исследовании большого числа лиц, и уверенность в оценке отдельного случая остается непреодолимой. При этом статистическое суждение о подобных психосоматических взаимодействиях возможно, если, исходя из отдельного наблюдения, детально анализировать эти случаи (бригадная работа над случаем), затем же сделать попытку прийти к рациональной теории этой болезни, используя или физиологический экс­перимент, т. е. помещая животное в экстремальные условия, как это делали Павлов (1954) и его последователи, или последовательные наблюдения за рядом людей, т. е. занимаясь эпидемиологией. Опыты на животных основаны на предпосылке, что эти действия вызваны аффектом, что они, следователь­но, каким-то образом могут быть «поняты». В такой теории то, что проис­ходит с животным, экстраполируется на нас самих. Мы понимаем, что определенная ситуация должна стать конфликтной для животного. Но по­нятие «конфликт» взято не из физиологии животного, оно исходит из мира человека» (Schaefer, 1968).

28

Несмотря на эти методические трудности школа Павлова и исследование поведения оказали стимулирующее влияние на последующие концепции теории обучения и поведенческой терапии.

Реакции в экстремальных ситуациях

Физиолог Cannon (1871—1945) нашел, что экстремальные ситуации («emergency states») готовят организм к борьбе или бегству («fight or flight»).

«Телесные изменения, сопутствующие некоторым эффектам, являются сред­ством для достижения цели, будь это преодоление или подготовка к бегству. Так, например, при ярости происходит настройка вегетативных функций на требования внешней активности. Аффект подготавливает тело к мгновенному совладанию с возможно наступающими экстремальными ситуациями. Он является как бы приказом всеобщей мобилизации, запускающим состояние готовности средств к борьбе или беютву» (Cannon, 1975).

Такая подготовка организма происходит и тогда, когда участие в событии является исключительно эмоциональным. Cannon нашел у пяти запасных игроков футбольной команды, не участвовавших непосредственно в игре, сахар в моче, что устанавливалось также и у большинства активных игроков. Он обнаружил также сахар в моче некоторых возбужденных игрой зрителей. Исследования на экзаменующихся показали, что у некоторых из них возникает глюкозурия как выражение страха.

По Cannon (1975), человек находится в готовности пережи­вания, которая позволяет ему опознавать определенные события как экстремальные. Эта готовность к переживанию превращается в готовность к физическим действиям. При этом для появления сопутствующих телесных реакций не имеет значения, идет ли речь о ложном истолковании.

С точки зрения нейрофизиологов каждая экстремальная ситуация ведет к активации гипоталамуса, который тотчас же запускает защитные механизмы на двигательном, висцеральном и нейрогормональном уровнях. Одновременно поступают сигналы коре мозга, что делает возможным восприятие и распознавание эмоции. Если угроза для организма сохраняется, силы для поддержания внутреннего равновесия должны оставаться активными более длительно. Тем самым могут вызываться

29

функциональные и также органические нарушения затронутых систем.

Резюмируя, можно сказать, что определенные аффекты вызывают определенные вегетативные сдвиги. Это сочленение можно обозначить как психосоматическую модель. Cannon (1975) соединяет в реакции на экстремальную ситуацию эмоциональное переживание с телесными сопровождающими реакциями; введение эмоций отличает его представления от рефлекторной мо­дели.

Стресс

В связи с результатами Cannon, Selye (1946, 1959) описал пато­генез стресса, расширивший данные Cannon понятием адаптационного синдрома. Понятием стрессор он обозначил физические, химические и психологические нагрузки, которые может испытывать организм. Физическая или душевная нагрузка или перегрузка (стресс) требует стрессовой реакции организма, а именно, приспособления к непривычным стрессорам. Это происходит с т. н. адаптационным синдромом, неспецифической реакцией, в которой различают 3 фазы:

1. Стадия реакции тревоги.

2. Стадия сопротивления.

3. Стадия истощения.

Selye (1946) обосновал свои гипотезы в опытах на животных и смог показать гуморальные и морфологические сдвиги, в особенности, в коре надпочечников как на начальной стадии тревоги, так и в стадии сопротивления и истощения. Общий адаптационный синдром протекает различно, в зависимости от того, в какой исходной ситуации находится организм. В то время, как в фазе сопротивления осуществляется собственно адаптация организма, в следующей фазе она истощается; происходит слом регулирующих механизмов организма с необратимыми соматическими изменениями.

В центре изучения стресса были прежде всего исследования действия экстремальных стрессовых ситуаций, требовавших от всех людей необычных достижений адаптации, как например, пребывание в концентрационном лагере или длительное отделение грудного ребенка от матери. На большом материале было

30

установлено, что изменения в жизни могут повысить воспри­имчивость к болезни. Так, исследование жизненных событий (life events) Holmes и Rahe (цит. по Blohmke, 1976) показали, что частота и интенсивность изменений в жизни — и тем самым требуемый уровень адаптации — нарастают перед манифестацией заболевания.

Engel и Schmale (1968) изучали стрессовые реакции на реальной или воображаемой потере объекта. При этом они ус­тановили, что если потеря ведет к чувству беспомощности и безнадежности («given up, giving up»), часто возникают психо­соматические заболевания. Центр тяжести исследования стресса вскоре переместился на субъективное переживание внешних стрессоров. Ожидания действия по-разному переживаются разными людьми, в зависимости от веры в собственные воз­можности, радости от деятельности и честолюбия. Совладе­ние с ситуацией определяется индивидуальным значением ситуации.

Модель стресса оказалась действенным мостом между физиологией с одной, и психологией и психоанализом с другой стороны, и чрезвычайно стимулировала психосоматические исследования. Обширный обзор отдельных результатов исследований и теоретических возможностей этой модели можно найти у v. Uexkull (1979).

Понятие «стресс» стали в разных значениях использовать и дилетанты, часто употребляя его для обозначения событий и требований, сопровождаемых досадой или страхом. Selye (1975) же, напротив, в более поздней работе подчеркивал, что «стресс» необходим для любой физической и психической активности.

Petzold (1976) указывает на то, что с помощью понятия «стресс», при всей его неточности, получают облегчение пациенты, часто находящиеся под внутренним и внешним давлением, и тем в большей степени, чем труднее найти соматическую причину их заболевания. «Для этих больных это понятие стресса в большинстве случаев является облегчением, возможностью отхода на рубеж, с которого они, возможно, могут заново строить свою оборону»,— пишет Petzold (1976) и добавляет: «Если пси­хотерапевтически что-то помогает, так это обозначение (верба­лизация) того, что бессловесно находилось в больном. Если бы понятия стресс не существовало, его следовало бы придумать из терапевтических соображений».