14 Русская литература XVIII века и античная мифология.

Большое место в литературном сознании XVIII в. занимала культурная память предшествующих историко-литературных эпох. В первую очередь это относится к культурной мифологии античности, которая традиционно воспринималась в качестве идеального образца для подражания в литературно-эстетическом и культурном сознании XVIII столетия. Не случайно классицизм, под знаком которого прошел фактически весь век Просвещения, обозначал литературное направление, одной из важнейших целей которого являлось формирование национального искусства путем подражания бессмертным (т. е. классическим) образцам античности. Освоение подобных «образцов» было настоятельной потребностью XVIII в.

Уже в Петровскую эпоху интерес к античности в целом и античной мифологии в частности можно рассматривать как характерную черту нового русского государственного космоса, создаваемого императором. В изучении античной мифологии в это время «усматривали и необходимое условие, и один из главных признаков европеизации страны». «Новую религию» активно пропагандировали книги, прежде всего переводные, среди которых было много античных. С. Николаев отмечал, что в первой четверти XVIII в. античных памятников было переведено больше, чем за все предшествующие столетия». Среди них была «Библиотека» Аполлодора, «Метаморфозы» Овидия, «Жизнеописания» Корнелия Непота, труды философа Эпиктета, «Апофегматы» Б. Бурного, включающие в себя афоризмы царей и философов Греции и Рима. В результате подготавливалась ситуация, которую С. Николаев охарактеризовал как антикизацию русской культуры XVIII в. Одно из интересных направлений антикизации связано с феноменом мифориторической культуры, когда, по словам А. В. Михайлова, «античность как культурная реальность… становится живым культурным фактором».

Во многом интерес к античным идеалам был связан с появлением книги И. Винкельмана «История искусства древности» (1764). Именно И. Винкельман не только пропагандировал греческое искусство, но и объявил его бессмертным образцом для подражания. Без всякой насмешки Н. М. Карамзин писал: «Греки! Греки! Кто вас не любит? Кто с холодным сердцем может вообразить себе прелестную картину древних Афин? Кто не скажет иногда со вздохом: “Для чего я не современник Платонов?”». Идеализируя античность как царство первобытной простоты и природной естественности, царство искусств и наслаждений, Карамзин восклицал: «Смейтесь, друзья мои! Но я отдал бы с радостью любимый темный фрак за какой-нибудь греческий хитон».

Размышления о героическом характере великих греков и римлян, которые занимали поколение последней трети XVIII в., нашли свое опосредованное отражение в трагедии Я. Княжнина «Росслав». Характер главного героя — «храброго росса» — идеальный характер русского человека, созданный по античной мерке, характер необычный в контексте своей эпохи. В то время когда Екатерина II в 1783 г. в журнале «Собеседник любителей российского слова», отвечая на «Несколько вопросов…» Д. Фонвизина, полагала национальный характер россиян «в образцовом послушании», Я. Княжнин создал трагедию, главный герой которой ради чести России отказывается исполнить волю своего князя, фактически волю монарха. Это был принципиально новый момент, так как в течение почти всего XVIII столетия власть и воля монарха абсолютно отожествлялись со славой России. Теперь же главный герой заявляет:

Россия! Ты должна торжествовати мною; Тут власть молчит, и я из власти исключен, Лишь добродетели единой посвящен… Не может повелеть мне князь мой подлым быти…

Это вполне античное понимание чести, как ее представляли в XVIII в.

Можно сказать, что мифориторическая культура античности превратила античность во вторую действительность для человека последней трети XVIII — начала XIX в. <…>

Педагогический потенциал культурной мифологии Плутарха нашел свое отражение в книге «Рассуждения о национальном любочестии», автором которой был философ и писатель И. Г. Циммерман, состоявший в переписке с Екатериной II. Книга Циммермана была переведена на русский язык Д. Фонвизиным и увидела свет в 1785 г.

Основной предмет рассуждений автора — вопрос о национальном любочестии, в котором Циммерман (а за ним и Фонвизин!) видит «благородное почитание самого себя» и которое необходимо воспитывать в человеке с детства на примерах героической античности. Национальное любочестие, воспитанное на примерах древних, оказывается у автора тесно связанным с любовью к отечеству, способствует воспитанию патриотизма.

Плутарховский миф особенно ярко отражается в мемуарной литературе эпохи, причем как в русской, так и в европейской, например французской. Это указывает на интернациональный характер данного культурного явления. Так, в «Воспоминаниях» Ф. Булгарина подвиги героев Наполеоновской эпохи неизменно даются сквозь призму античности, равно как и общая оценка этого поколения: «Чудная эпоха, которая не скоро повторится на земле, эпоха истинно мифологическая! Битвы Титанов, общий переворот на земном шаре, падение и восстание царств, столкновение целых народов, ряды героев в их челе — все это мы видели и участвовали в великих событиях, как капля воды в волнах разъяренного моря…». Античные параллели неизменно сопровождают описание кампаний русских армий начала XIX в., в которых автор принимал активное участие. Так, отступление М. Кутузова после сдачи армии австрийского фельдмаршала Макка он сравнивает с «Анабасисом» Ксенофонта  , о французском войске говорит как о войске, предводимом «первыми полководцами Европы, которых имена сделались столь же славны, как имена героев Гомеровых».