Текст 3. Из произведений Хомякова // Хомяков а. С. По поводу отрывков, найденных в бумагах и. В. Киреевского // Философские науки. 1991. № п. С. 145—149.

Хомяков Алексей Степанович (1804—1864)) — глава «сла­вянофильской партии». В основе бытия усматривал не мате­рию, но «начало изменяемости мировых явлений» с такими свойствами, как свобода, разумность и воля, совокупный об­ладатель которых — Бог. Православный мыслитель разви­вал идею соборности, считал, что подлинное христианство дает человеку свободу, которую он находит в «единомыслии с Церковью». В отличие от «кушитских» (западных) наро­дов, живущих по необходимости, русский («иранский») на­род, живущий в общине, исполнен религии свободы — Пра­вославия. Специфическая черта русского народа «собор­ность», основанная на предикатах свободы, единства, орга­ничности — Божественной благодати и любви, играет роль посредника между Богом и миром. Соборность, «единство во множественности», противостоит западным индивидуа­лизму и коллективизму, которые нивелируют личность. Она оберегает едва ли не единственный сохранившийся древний славянский институт (материальный аналог соборности) — общину, гармонично сочетающую личные и общественные начала.

Основные философские работы: «Семирамида» (-Иссле­дование истины исторических идей») (1861—1873), «О ста­ром и новом» (1861), -Церковь одна» (1864).

Знание и вера

«Познание рассудочное не обнимает действительности позна­ваемого; познаваемое не содержит первоначала в полноте его сил, и, следовательно, тем менее может оно передать его зна­нию далее в отвлеченности; а между тем мы говорим про эту действительность, про эти непроявляемые силы и, следователь­но, знаем их. Какое же это знание, которое не есть знание рас­судка? Оно не имеет самостоятельности, отрешенной от действи­тельности познаваемого, но зато оно проникнуто всею его дей­ствительностью и разумеет саму связь этой действительности с действительностью еще не проявленного первоначала; оно бьет­ся всеми биениями жизни, принимая от нее все ее разнообразие, и само проникает ее своим смыслом; оно самого себя и своих законов не доказывает; оно в себе не сомневается и сомневаться не может; в непроявленном оно чувствует возможность проявле­ния; а в проявленном узнает верность и законность проявления в отношении к первоначалу; оно не похищает области рассудка, но оно снабжает рассудок всеми данными для его самостоятельного действия и взаимно обогащается всем его богатством; наконец, оно — знание — живое в высшей степени и в высшей степени неотразимое. Это еще не всецелый разум, ибо разум в своей все-целости объемлет сверх того всю область рассудка; это то, что в германской философии является иногда под весьма неопре­деленным выражением непосредственного знания (das urunittelbare Wissen), то, что можно назвать знанием внутренним, но что по преобладающему характеру всей области следует назвать верою. Разум жив восприятием явления в вере и, отрешаясь, самовоз­действует на себя в рассудке; разум отражает жизнь познаваемо­го в жизни веры, а логику его законов — в диалектике рассудка. < ... > Это непосредственное, живое и безусловное знание, эта вера есть, так сказать, зрячесть разума.

Наш незабвенный Киреевский указал на те исторические при­чины, по которым область рассудка сделалась предметом исклю­чительного изучения в новейшей философии. Эта область в ее полной отвлеченности одинаково доступна, сказал он, всякой отдельной личности, каковы бы ни были ее внутренняя высота и устроение. Разумеется, он не думал утверждать, чтобы способ­ности рассудочные были одинаково развиты у всех людей. Он знал, что иной ум движется так же легко и свободно в запутаннейшей и многосложнейшей сети диалектических построений, как в простом обиходном разговоре, между тем как другой в поте лица еле может карабкаться по лестнице простейших силлогиз­мов; но он был прав, признавая в истине рассудочной одинакую для всех доступность и обязательность, ибо доступность не есть легкость, а только возможность добывания. Так законы нрав­ственности, красоты, жизненного сознания, по их бесконечному разнообразию, во многом вовсе недоступны для многих и в сво­ей целости конечно недоступны никому, между тем законы чис­той математики доступны и неотразимы для всех (как бы горько не доставалось их изучение в иных случаях), а все формулы диа­лектического рассудка в этом отношении сходствуют с чистою математикою. < ... > Рассудок должен быть согласен со всеми законами духовного мира, не только в отношении к логическому устроению, но и в отношении ко всем своим внутренним живым силам и способностям. Поэтому степени разумения бесконечны; но зато и задача высшего разума для сообщения другим своих приобретений крайне трудна, потому что (говоря словами Кире­евского) «все системы мышления, исходящие из низших степе­ней, понятны тому, кто стоит на высшей степени и видит их ограниченность; но для мышления, стоящего на низшей степе­ни, высшая непонятна и представляется неразумием». В жизни бытовой опыт убеждает близорукого и оправдывает перед ним дальнозоркого, которого он без того считал бы лгуном; не так в жизни умственной, особенно в ее высших развитиях; опыт или вовсе или почти невозможен; а когда он и является на деле, обык­новенно случается, что самодовольный близорукий успел уже умереть со всем своим поколением, прежде чем историческое развитие человечества оправдало его дальнозоркого современни­ка.

Итак, для постижения разумной целости сущего, для пони­мания его истинной и живой действительности, для ощущения до-предметного движения всесущей мысли, наконец, для вос­приятия всего того, что, раз принятое, определяется сознанием воли, как я, но не от меня, необходим разум, согласный с зако­нами всего разумно-сущего не только в отношении к диалектнческому рассудку, но и в отношении ко всем живым и нравствен­ным силам духа. <...> Все глубочайшие истины мысли, вся высшая правда вольного стремления доступны только разуму, внутри себя устроенному в полном нравственном согласии с всесущим разумом, и ему одному открыты невидимые тайны ве­щей Божеских и человеческих. Это полнейшее развитие внутрен­него знания и разумной зрячести было названо верою по преиму­ществу и определено с изумительною строгостью величайшим из богоозаренных мыслителей Церкви, который в то же время признал, что оно не есть еще окончательное развитие всецелого разума (невозможное при земном несовершенстве), а только ви­дение как бы отражаемого в зеркале. И мы сохраним это назва­ние той высшей степени, которая уже так названа, и оставим название знания внутреннего, может быть, живознания, нижним ступеням, помня, однако же, что вся лестница получает свою характеристику от высшей степени — веры; помня также, что она не похищает области рассудка, но своею самостоятельнос­тью охраняет его свободу и в то же время обогащает его анализ бесконечным богатством данных, приобретаемых ее ясновиде­нием.

Уразумев, что только внутреннее, нравственное согласие со всемирными законами расширяет область ведения и возносит мысль до возможной для нее высоты, мы уже должны изучить самые эти законы, дабы с ними согласовать строй собственного духа. Путь нам издревле сказан, тот живой путь, который сам ведет человека вперед к его высшей цели. Из всемирных законов волящего разума или разумеющей воли (ибо таково определение самого духа) первым, высшим, совершеннейшим является неис­каженной душе закон любви. Следовательно, согласие с ним по преимуществу может укрепить и расширить наше мысленное зре­ние, и ему должны мы покорять, и по его строю настраивать упорное неустройство наших умственных сил. Только при совер­шении этого подвига можем мы надеяться на полнейшее разви­тие разума. <... > Любовь не есть стремление одинаковое, она требует, находит, творит отзвуки и общение и сама в отзвуках и общении растет, крепнет и совершенствуется. Итак, общение любви не только полезно, но вполне необходимо для постиже­ния истины, и постижение истины на ней зиждется и без нее невозможно. Недоступная для отдельного мышления, истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью.

Эта черта резко отделяет учение православное от всех осталь­ных: от латинства, стоящего на внешнем авторитете, и от проте­стантства, отрешающего личность до свободы в пустой рассу­дочной отвлеченности. То, что сказано о высшей истине, отно­сится и к философии. <...> Науки философские, понятые во всем их живом объеме, по необходимости отправляясь от веры и возвращаясь к ней, в то же время дают рассудку свободу, внут­реннему знанию — силу и жизни — полноту».

Учение о соборности

«Единство Церкви следует необходимо из единства Божиего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати. Дается же благодать и не­покорным, и не пользующимся ею (зарывающим талант), но они не в Церкви. Единство же Церкви не мнимое; не иносказатель­ное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом.

<...> Церковь называется единою, святою, соборною (ка­толическою и вселенскою) апостольскою, потому что она едина и свята, потому что она принадлежит всему миру, а не какой-нибудь местности, потому что ею святится все человечество и вся земля, а не один какой-нибудь народ или одна страна, пото­му что сущность ее состоит в согласии и в единстве духа и жизни всех ее членов, по всей земле признающих ее, потому, наконец, что в Писании и учении апостольском содержится вся полнота ее веры, ее упований и ее любви.

< ... > Церковь живет даже на земле не земною, человечес­кой жизнию, но жизнию божественной и благодатною. Посему не только каждый из членов ее, но и вся она торжественно назы­вает себя святою. <...> Она живет не под законом рабства, но под законом свободы, не признает над собой ничьей власти, кро­ме собственной, ничьего суда, кроме суда веры (ибо разум ее не постигает), и выражает свою любовь, свою веру и свою надежду в молитвах и обрядах, внушаемых ей духом истины и благода­тью Христовою». (Хомяков А. С. Сочинения. В 2 т. Т. 2. Работы по богословию.

М., 1994. С. 5, 7, 16.)

«Каждый из нас от земли, одна Церковь от неба. Впрочем, человек находит в Церкви не чуждое что-либо себе. Он находит в ней самого себя, но себя не в бессилии своего духовного одиноче­ства, а в силе своего духовного, искреннего единения со своими братьями, со своим Спасителем. Он находит в ней себя в своем совершенстве, или точнее находит в ней то, что есть совершен­ного в нем самом, — Божественное вдохновение, постоянно те­ряющееся в грубой нечистоте каждого отдельно личного суще­ствования. Это очищение совершается непобедимою силою вза­имной любви христиан в Иисусе Христе, ибо эта любовь есть Дух Божий. — «Но, каким же образом, — скажут нам, — могло бы единение христиан дать каждому то, чего не имеет никто в отдельности?» Песчинка действительно не получает нового бы­тия от груды, в которую забросил ее случай: таков человек в про­тестантстве. Кирпич, уложенный в стене, не претерпевает порчи и не приобретает совершенства от места, назначенного ему на­угольником каменщика: таков человек в романизме. Но всякая частица вещества, усвоенная живым телом, делается неотъемле­мою частью его организма и сама получает от него новый смысл и новую жизнь: таков человек в Церкви, в Теле Христовом, орга­ническое начало которого есть любовь. Очевидно, люди Запада не могут ни понять ее, ни участвовать в ней, не обратившись из раскола, который есть ее отрицание; ибо латинянин думает о та­ком единстве Церкви, при котором не остается следов свободы христианина, а протестант держится такой свободы, при которой совершенно исчезает единство Церкви. Мы же исповедуем Цер­ковь единую и свободную. Она пребывает единою, не имея нуж­ды в официальном представителе ее единства, и свободною, хотя свобода не обнаруживается разъединением ее членов. <... >

Итак, очевидно, есть существенная разница между идеею Цер­кви, признающей себя единством органическим, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви, и меж­ду идеею западных обществ, единство которых, совершенно ус­ловное, у протестантов состоит только в арифметическом итоге известного числа отдельных личностей, имеющих почти тожде­ственные стремления и верования, а у римлян — только в строй­ности движений подданных полудуховиого государства. Такое различие в идее должно непременно отозваться на характере всех проявлений этих троякого рода единств.

<...> Войдите в протестантский храм. Не в совершенном ли одиночестве стоит в нем молящийся? Кроме музыки и услов­ного обряда, чувствует ли себя отдельное лицо связанным чем-нибудь еще с собранием молящихся? Относится ли оно к собра­нию как к чему-то такому, по отношению к чему его личная жизнь составляла бы только часть? Небольшая община, собравшаяся в храме, чувствует ли за его стенами присутствие чего-либо более широкого, из чего бы она почерпала свою духовную жизнь? Чув­ствует ли она действительное свое общение с миром духов выс­ших и чистейших? Обращается ли она к этому невидимому миру с просьбами о помощи или, по крайней мере, о единомыслии в его молитве? Нет, протестант и протестантская община тщатель­но этого избегают. <... >

Войдите в римский храм. Молитва каждого сливается ли в одну общую молитву? Голос хора есть ли выражение мысли всех? Нет; и здесь человек остается одиноким перед молитвою, ибо от него не требуется, чтоб он ее понимал и чтобы ум его на нее отзывался. Все богослужение остается для него чем-то внешним; он в нем не участник. Он только присутствует при нем, но без­действенно. Церковное правительство молится на своем, прави­тельственном языке, ради какой нужды позволять подданным примешивать свои голоса и мысли к разговору правительства с высшей властью? То, что происходит в римских храмах, имело бы вид пародии на молитву, если б не составляло принадлежно­сти целой системы. Когда была порвана связь взаимной любви, когда пренебрегли святостью ее силы, человек, как я уже сказал прежде, фактически вышел из Церкви, хотя, по законам чисто земной организации, он оставался как бы заключенным в ее ог­раде. <... > Латинянин, как в тех молитвах, с которыми он об­ращается к святым, так и в тех, которые приносит за умерших, все-таки остается в глазах Церкви одиноким. Простой гражданин трехъярусного общества, он все-таки не член живого организма. Он просит высокой протекции у тех, кто могущественнее его, он оказывает свою маленькую протекцию тем, кто ничтожнее его; но его несчастная индивидуальность не пропадет в сфере высшей жизни, часть которой бы он составлял. Таким-то образом место веры в органическое единство Церкви заступила живая теория земной дипломатии, распространенная на мир невидимый; эта теория, самовольная выдумка скрывающегося от самого себя ра­ционализма, столько же противна человеческой логике, сколько ненавистна чувству христианина. < ... > Итак, несмотря на придуманную для отдельного лица возможность пользоваться услу­гами одних и оказывать услуги другим, оно стоит у латинян так же одиноко, как у протестантов. Заимодавец или должник, лати­нянин, в обоих случаях, все-таки не вяжется с невидимою Церко­вью узами органическими. Усложнение молитвенного заступле­ния духовно-банковою операциею перевода добрых дел или зас­луг не только не изменяет ни в чем юридического характера мо­литвы, а напротив, выказывает его во всей яркости. Несмотря на предполагаемые внешние сношения с невидимым миром, внут­реннее одиночество латинянина по отношению к этому миру ос­тается во всей своей очевидности, а одиночество его в отношении к его братьям в земном мире выступает даже решительнее, чем у протестантов: ибо употребление чуждого языка (дипломатичес­кого языка, требуемого конституцией Церкви — государства) не допускает слияния мысли отдельного лица в единогласии мысли всеобщей. Протестантство заводит человека в пустыню, рома­низм обносит его оградою, но здесь и там он остается одиноким». (Там же. С. 86—92.)