«Опыты» Мишеля Монтеня
«Я не хочу ломать голову ни над чем, даже ради науки, какую бы ценность она ни представляла. Я не ищу никакого другого удовольствия от книг, кроме разумной занимательности, и занят изучением только одной науки, науки самопознания, которая должна меня
научить хорошо жить и хорошо умереть» (Кн. II. Гл. X. О книгах).
«Опыты» Мишеля Монтеня
«Все мы — великие безумцы! "Он прожил в полной бездеятельности", — говорим мы. "Я сегодня ничего не совершил". Как! А разве ты не жил? Просто жить — не только самое главное, но и самое замечательное из твоих дел. "Если бы мне дали возможность участвовать в больших делах, я показал бы, на что я способен". А сумел ты обдумать свою повседневную жизнь и пользоваться ею как следует? Если да, то ты уже совершил величайшее дело.
«Опыты» Мишеля Монтеня
Природа не нуждается в какой-либо особо счастливой доле, чтобы показать себя и проявиться в деяниях. Она одна и та же на любом уровне бытия, одна и та же за завесой и без нее. Надо не сочинять умные книги, а разумно вести себя в повседневности, надо не выигрывать битвы и завоевывать земли, а наводить порядок и устанавливать мир в обычных жизненных обстоятельствах. Лучшее наше творение — жить согласно разуму. Все прочее — царствовать, накоплять богатства, строить, — все это, самое большее, дополнения и довески» (Кн. III, Гл. XIII. Об опыте).
«Опыты» Мишеля Монтеня
«Мы стремимся быть чем-то иным, не желая вникнуть в свое существо, и выходим за свои естественные границы, не зная, к чему мы по- настоящему способны, – пишет Монтень. – Незачем нам вставать на ходули, ибо и на ходулях надо передвигаться с помощью своих ног. И даже на самом высоком из земных престолов сидим мы на своем заду»
(Кн. III, Гл. XIII. Об опыте).
«Опыты» Мишеля Монтеня
«И, по правде говоря, что же иное и моя книга, как не те же гротески, как не такие же диковинные тела, слепленные как попало из различных частей, без определенных очертаний, последовательности и
соразмерности, кроме чисто случайных?» (Кн. 1. Гл. XXVIII. О дружбе).
«Опыты» Мишеля Монтеня
«Папа Бонифаций VIII, как говорят, вступая на папский престол, вел себя лисой, став папой, выказал себя львом, а умер как собака».
«Тут словно бы чередуются все заключенные во мне противоположные начала. В зависимости от того, как я смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость, и целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчаливость; и трудолюбие и изнеженность; и изобретательность,
итупость; и угрюмость, и добродушие; и лживость,
иправдивость; и ученость, и невежество; и щедрость, и скупость, и расточительность».
«О непостоянстве наших поступков» (Кн. 2, Гл. 1)
Эссе Р. Стиля и Дж. Аддисона.
1711 г. «Зритель»
«Так и живу я на свете скорее как Зритель, созерцающий человечество, чем как один из его представителей; таким образом я стал прозорливым государственным деятелем, военным, торговцем и ремесленником, никогда не вмешиваясь в практическую сторону жизни. Теоретически я прекрасно знаю роль мужа или отца и замечаю ошибки в экономике, деловой жизни и развлечениях лучше других, чем те, которые не редко ускользают от тех, кто замешан в деле. Короче говоря, я во всех сторонах своей жизни оставался наблюдателем, и эту роль я намерен продолжать и здесь»
«Новый поход» Э. Золя
На рубеже XIX-XX веков на смену прессе мнений («la presse d’opinions») приходит информирующая пресса
пресса утверждает себя как важнейший институт общественной жизни во Франции, как «четвертая власть» и публичная трибуна
«золотой век» французской журналистики
«Фигаро» «Оппортунизм Льва XIII», напечатанная в «Фигаро» 1 декабря 1895 года
«Новый поход» Э. Золя
«Жаба» «Работайте много, по возможности регулярно, каждое утро, одинаковое количество часов»; «Вот уже тридцать лет я каждое утро, прежде чем приступить к работе, проглатываю по жабе, просматривая семь-восемь газет… Грубые нападки, клеветнические выдумки, полные выдумки и лжи, - жабу всегда найдешь если не в одной, то в
другой газете. И я снисходительно
проглатываю ее».
Джордж Оруэлл (1903-1949) «Почему я пишу» (1946 г.) «В мирное и благополучное время я мог бы писать повествовательные или просто описательные книги и мог бы остаться почти в неведении о своих политических привязанностях. Случилось же так, что я вынужден стать чем-то вроде памфлетиста… Чего я больше всего желаю последние десять лет, так это превратить политическую литературу в искусство… И когда я сажусь писать книгу, я не говорю себе: «Хочу создать произведение искусства». Я пишу ее потому, что есть какая-то ложь, которую я должен разоблачить, какой-то факт, к которому надо привлечь внимание, и есть желание – главная моя забота – постараться быть услышанным».