»Бог умер«
Мартин Хайдеггер охарактеризовал всем известную короткую, но весьма емкую ницшевскую фразу »Бог умер« как »страшную«. Весь ужас которой к тому же нам еще и не до конца ясен. Фраза эта, отмечает Хайдеггер, означает гораздо более худшее, чем »если бы кто-то, отрекаясь от Бога и подло ненавидя Его, говорил – Бога нет«. Еще можно как-то представить себе, что Бог сам по себе ушел от нас, из »своего живого наличного присутствия«. »Но вот что Бог убит, притом людьми, - вот что немыслимо«. И тем не менее, по Хайдеггеру, именно это и делали люди в Европе в течение трех с полови ной последних веков. »Небосвод стерт« европейским рациональным субъектом, для которого весь мир стал лишь предметом представления и активистских притязаний; человек и его ego cogito (я мыслю) везде находили только себя, и »все это ради собственной удостоверяющейся уверенности« в полном господстве над миром (Хайдеггер М. Слова Ницше “Бог мертв” // Вопросы философии. 1990. № 7. С.170, 171.).
В самом деле, Ницше не так просто отнести в лагерь откровенных атеистов, несмотря на его вызывающие, подчас и кощунственные антихристианские высказывания. Но никак нельзя его отнести и к религиозным мыслителям. Самое большое, на что отваживаются исследователи, так это допустить, что Ницше показал необходимость искать Бога (Л.Шестов, М.Хайдеггер). Но почему это так важно услышать от Ницше, а не от »сознательно« верующих? Почему вообще с Ницше нельзя легко обойтись, отнеся к той или иной партии? Почему?.. Почему он вообще так задевает? »Первый симптом, заслуживающий самого пристального внимания: темп, тон, страстность исполнения темы, настоящее »на разрыв аорты«, сообщающее буквально каждой фразе сверхсемантический статус самоубийцы; вопрос: кто на исходе ХIХ столетия, в самый разгар позитивистического милле-спенсеро-дрепперовского самодовольства, мог еще обнаружить такую почти что »атавистическую« страстность, говоря о… христианстве?« (Свасьян К.А. Примечания к »Антихристу« // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т.2. С.800).
Это суждение современного исследователя чрезвычайно важно. »Страстность исполнения темы« – знак ее острого личного переживания. Ницше чутким ухом уловил основную мелодию своей эпохи. Правдивому, честному уму трудно, нельзя было не откликнуться. »Бога убили« – какая же тут может быть объективно-отстраненная позиция! Недаром у Ницше убийца Бога – наихудший, наибезобразнейший из людей (как он характеризуется в его »Заратустре«). Казалось бы, естественно было ожидать в таком случае проклятий этому безобразнейшему, его осуждение, или, на худой конец, личного от него отстранения. Ничего подобного у Ницше нет. И в то же время глубоко личная вовлеченность в этот вопрос, но не обсуждение его, а практическое, опытное – на себе и собой – его испытание. Для Ницше вообще было характерно пристрастно-личное отношение ко всем важнейшим проблемам своего времени. Замечательно сказал об этом К.Ясперс: »целиком отдал себя на съедение грызущей тревоге за судьбу человека и его бытия: что будет с ним завтра, уже сегодня? ...Он присматривался к величайшим людям своего времени, и его поражала их спокойная невозмутимость и уверенность в себе: значит, казалось ему, они не проникли в суть дела, не ощутили неумолимого хода современной истории. Конечно, они не могли не замечать происходящего. Они нередко предвидели и грядущее, но они не пропускали то чудовищное, что видели, внутрь себя, не проникались им до костей...«
Ницше в сущности, задается вопросом не только о том, что следует после такого »исторического изменения«, как »смерть Бога«, но и как жи ть в
такой ситуации (вопрос, аналогичный тому, каким задавался позднее еще один »атеист« – А.Камю: как быть нравственным, когда небеса молчат?). Все это дало право Н.Бердяеву сказать, что Ницше мучился »последними вещами«.
В самом деле, Ницше мало заботит создание некой концепции в традиционном смысле слова (можно даже сказать, что именно с концепциями и »идеями« он в первую очередь и воюет, считая их фикциями, может быть иногда и полезными, но все же фикциями). Воля к власти – это в строгом смысле не концепт, не конструкт, не традиционная гипотеза, это сама реальность, даже »глубочайшая сущность бытия«. И к своим двум основным положениям – »воле к власти« и »вечному возвращению« – Ницше относится как к результату личного бытийного опыта, истинам »открывшимся«, даже, если хотите, »откровенным«. Известно, что »вечное возвращение« сам Ницше расценивает как вдруг сошедшее на него откровение (то же самое он говорит и о своем Заратустре, который является выразителем его важнейших положений). Стоит повторить, что это был бытийный опыт при »стертом небосводе«. Об опыте, переживании Ницше говорит неоднократно, как бы пытаясь предотвратить нежелательное, а по сути, ложное, истолкование своих утверждений как »идей« и »понятий«. Он видит нечто и видит иначе, чем традиционная культура, не потому, что сформулировал (интеллектуально-рационалистическим образом) новую идею, а потому, что ему открылась некая реальность, которая и дала свое видение, свою оптику. Это и позволило определенным образом оценить современную эпоху (в данном случае »изнутри« как »волю к власти«, поскольку другой, высшей, »действующей причинности« нет).
Но раз позиция Ницше – онтологическая (а не социологическая, моральная, научная, правовая и т.п.), т.е. он имеет дело с открывшейся ему реальностью, то и его отношение к ней соответствующее: принимать ее как она есть (а не оценивать ее с точки зрения бытующих норм и критериев, напротив, именно она задает эти нормы и критерии), описывать ее со всей возможной точностью, каким бы неприглядным это описание ни было (отсюда понятно, что для Ницше правдивость – основная добродетель, если использовать старый язык; чуткий Бердяев один из первых отметил, что ницшевское понятие хорошего и плохого не морального, а онтологического порядка, хотя сам он рисует иные, нежели Ницше, перспективы онтологического истолкования этики).