Глава 6. Тоталитаристская справедливость

вероятно, что социальные перемены могут быть задержаны только в жесткой кастовой системе. Согласимся и с выво­дом (с) о том, что несправедливому противостоит справедли­вое. Теперь посмотрим на (b) — этот пункт наиболее интере­сен в рассматриваемом платоновском аргументе. Едва взгля­нув на платоновское доказательство, мы поймем, что над всем ходом его мысли господствуют вопросы: Вредит ли это госу­дарству? Сильно вредит или не очень? Он постоянно повто­ряет, что все, что угрожает нанести вред государству, порочно с точки зрения морали и поэтому несправедливо.

Таким образом, для Платона существует лишь один окончательный критерий — интерес государства. Все, что ему содействует — благо, добродетель и справедливость. Все, что ему угрожает — зло, порок и несправедливость. Служа­щие ему действия нравственны, ставящие его под угрозу — безнравственны. Другими словами, моральный кодекс Пла­тона строго утилитаристский. Это — кодекс коллективист-ского и политического утилитаризма. Критерий нравствен-ности — интерес государства. Нравственность есть не что иное, как политическая гигиена.

Это коллективистская, родовая, тоталитаристская теория морали: «Благо — это то, что в интересах моей группы, или моего рода, или моего государства». Легко понять, что озна­чает такая нравственность в применении к международным отношениям, а именно — то, что государство никогда не ошибается в своих действиях до тех пор, пока оно сильно, что государство, дабы упрочить себя, имеет право применять насилие не только к своим гражданам, но и нападать на другие государства при условии, что это его не ослабит. (Гегель сделал этот вывод, ясно увидев аморальность госу­дарства, приводящую к защите морального нигилизма в международных отношениях.)

С точки зрения тоталитаристской этики и коллективной пользы платоновская теория справедливости безупречна. Ос­таваться на своем месте — действительно добродетель. Эта гражданская добродетель полностью соответствует дисципли­не как воинской добродетели. А эта добродетель, в свою очередь, играет точно такую же роль, какую играет «спра­ведливость» в платоновской системе добродетелей. Ведь вин­тики огромного механизма государства «добродетельны» в двух случаях. Во-первых, они должны годиться для выполне­ния своей задачи, т. е. быть соответствующего размера, формы, прочности и т. д. Во-вторых, каждый из них должен находиться и удерживаться на своем собственном месте. Первая добродетель, т. е. соответствие определенной задаче,

приводит к разделению винтиков в зависимости от выполня­емых ими функций. Добродетель винтиков, т. е. их пригод­ность, требует, чтобы одни («по природе своей») были вели­ки, другие должны быть прочными, третьи — гладкими. При этом все они должны быть на своем месте. Эта общая всем добродетель одновременно является добродетелью целого — согласованностью, гармонией. Такую всеобщую добродетель Платон называет «справедливостью». С точки зрения тота­литаристской морали всеобщая добродетель Платона непро­тиворечива и хорошо обоснована. Если личность — не что иное, как винтик, то этика — не что иное, как исследование того, как из винтиков составить целое.

Замечу, что я не сомневаюсь в искренности платоновской приверженности тоталитаризму. Он не признавал компро­мисса, требуя неоспоримого господства одного класса над остальными, но при этом его идеалом была не максимальная эксплуатация рабочего класса верхами, а устойчивость цело­го. Однако необходимость ограничить эксплуатацию Платон объясняет чисто утилитаристски, а именно — интересом стабильности правящего класса. Он доказывает, что если стражи захотят слишком многого, они не получат в конечном счете ничего: «Если страж ... не удовольствуется такой уме­ренной, надежной и, как мы утверждаем, наилучшей жиз­нью, но проникнется безрассудным и ребяческим мнением о счастье, которое будет толкать его на то, чтобы присвоить себе силой все достояние государства, он поймет тогда: Гесиод действительно был мудрецом, говоря, что в каком-то смысле "половина больше целого"»⁴¹. Следует, однако, осознать, что даже эта тенденция ограничить эксплуатацию классовых привилегий — весьма распространенный элемент тоталита­ризма, который не просто аморален, а является моралью закрытого общества — группы или рода. Это не индивиду­альное, а коллективное себялюбие.

Если принять, что третий довод Платона является чест­ным и непротиворечивым, то возникает вопрос, зачем ему понадобилось «длинное предисловие» и два предыдущих ар­гумента? Зачем это беспокойство? (Разумеется, платоники ответят, что это беспокойство — плод моего воображения. Не исключено. Однако вряд ли можно оправдать иррациональ­ность этих фрагментов.) Я полагаю, ответ состоит в том, что платоновский коллективистский механизм рассуждения вряд ли бы вызвал сочувствие у читателей, если бы предстал перед ними во всей своей скудости и бессмысленности. Платон волновался потому, что он знал мощь и нравственную при­влекательность сил, которые он пытался преодолеть, и стра-

148

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА ПЛАТОНА