Глава 4. Изменение и покой

вотных. Птицы, говорит он нам, произошли от безвредных, но легкомысленных людей, слишком доверявших своим чув­ствам, «племя сухопутных животных произошло из тех, кто был вовсе чужд философии», а рыбы — «от самых скудоум­ных неучей, души которых были так нечисты из-за всевоз­можных заблуждений»⁴.

Эту теорию можно применить и к описанию человеческо­го общества, и к описанию его истории. Она может объяснить пессимистический закон развития Гесиода⁵ — закон исто­рического разложения. Если можно доверять историческому свидетельству Аристотеля (которое было приведено в преды­дущей главе), то теория форм или идей сначала была предло­жена как отклик на методологическую потребность в чис­том и рациональном знании, невозможном в мире теку­чих чувственных вещей. Теперь мы видим, что эта теория гораздо шире. Помимо выполнения чисто методологических функций, она представляет собой теорию изменчивости. Она описывает общее направление развития всех текучих вещей, указывая тем самым на историческую тенденцию вырождения, свойственную человеку и человеческому обще­ству. (Вместе с тем она не ограничивается и этим; как мы увидим в главе 6, теория форм определяет характер полити­ческих требований Платона и даже средств их реализации). Если, как я полагаю, философские учения и Гераклита и Платона коренились в их социальном опыте — в особенности в опыте классовых войн и в гнетущем чувстве распадающе­гося на части социального мира, — то можно понять, отчего Платон, осознав, что теория форм может объяснить тенден­цию к вырождению, уделял ей так много внимания. Он приветствовал ее как решение самой глубокой мистической загадки. Гераклит не сумел с этических позиций прямо осудить тенденцию политического развития; Платон же в своей теории форм создал теоретическую основу для песси­мистических суждений в духе Гесиода.

Однако величие Платона-социолога заключается, конеч­но, не в общих абстрактных спекуляциях о законе обществен­ной деградации. Напротив, оно коренится в ценности и тщательности его наблюдений, в удивительной остроте его социологической интуиции. Он видел то, что до него никто еще не видел и что было заново открыто только в наше время. В качестве примера можно упомянуть его теорию предысто­рии человечества, истории племенного патриархата и вообще его попытку выделить типичные периоды в развитии обще­ственной жизни. Другой пример — это платоновский соци­ологический и экономический историцизм, его внимание к

экономической подоплеке политической жизни и историчес­кого развития. Эту теорию возродил Маркс под именем «исторический материализм». Третьим примером является интереснейший платоновский закон политических револю­ций, в соответствии с которым всякая революция вытекает из разногласий в стане правящего класса (или «элиты»). Этот закон служил у него основой анализа средств задержки политических изменений и создания социального равновесия, и он недавно был переоткрыт теоретиками тоталитаризма, в частности, В. Парето.

Теперь я перехожу к более подробному обсуждению названных вопросов. В особенности меня будет занимать третий вопрос — теория революции и равновесия.

II

Диалогами, в которых Платон обсуждает эти вопросы, являются в хронологическом порядке — «Государство», го­раздо более поздний диалог под названием «Политик» и «Законы», самая большая и самая поздняя из всех его работ. Несмотря на некоторые незначительные различия, эти диа­логи, местами повторяя, местами дополняя друг друга, весьма сходны между собой. В «Законах»⁶, например, изложен рас­сказ о закате и упадке человеческого общества, который помогает Платону дать описание предыстории, плавно пере­ходящее в описание истории греческого общества. В «Госу­дарстве» имеются сходные идеи, которые более абстрактно и систематически описывают развитие государственного управ­ления. В «Политике», носящем еще более абстрактный ха­рактер, дана логическая классификация типов государствен­ного управления с редкими ссылками на исторические собы­тия. В «Законах» историцистский аспект исследований Пла­тона сформулирован наиболее отчетливо. «Что послужи­ло началом государственного устройства?» —спрашивает он здесь, связывая этот вопрос с другим: «Как должно в каждом отдельном случае рассматривать постепенное уклонение го­сударства то в сторону добродетели, то порока?». В рамках социологических доктрин, разрабатывавшихся Платоном, су­ществует одно важное различие, обусловленное чисто спеку­лятивными трудностями, которые, по-видимому, беспокоили Платона. Предположив, что начальной точкой развития было совершенное, а потому и не подверженное разложению госу­дарство, он испытывал затруднение объяснить причину пер­вого изменения — Падения человека, которое и запустило часы истории⁷. В следующей главе мы узнаем о попытке