Ридер КВ часть 4 / ПОЛИТСОЦИОЛОГИЯ / Юнгер.Э.2000.Рабочий.Господство.и.гештальт

боль и механика, - и основано это на том, что еди­ ничный человек стремится поместить боль в царстве случая, в той зоне, из которой можно ускользнуть и убежать или которая, во всяком случае, не должна с необходимостью доставать до него.

Если все же проявить хладнокровие, подобающее

анализу этого предмета, и посмотреть взглядом врача или зрителя, который с ярусов цирка наблюдает, как проливается кровь чужих бойцов, то вскоре можно будет почувствовать, что боли присуща надежная и неумолимая хватка. Нет для нас ничего более верного и предопределенного, чем эта самая боль; она подобна

жерновам, которые размалывают выскакивающее зерно более тонким и плотным движением, или же она подобна тени жизни, избежать которой не дает

возможности ни один договор.

Неумолимость этой хватки особо отчетливо про­

ступает при рассмотрении крошечных, стиснутых в коротком промежутке времени жизней. Так, нам ка­ жется, что над насекомым, которое движется у наших

ног между стеблей растений точно между стволов дремучего леса, нависла невообразимая угроза. Его короткий путь похож на путь ужасов, по обеим сто­ ронам которого выстроился чудовищный арсенал ост­ рых клещей и пастей. И все же путь этот - лишь подобие нашего собственного. Разумеется, о таком положении дел мы склонны забывать в эпохи безопас­ ности, что не мешает нам тот час же со всей отчетли­ востью вспомнить об этом, когда становится видимой зона элементарного. Мы неизбежно встроены в эту зону, и ускользнуть из нее нам не позволит никакой род оптического обмана. Тем не менее иногда мы пируем и странствуем на ее поверхности, как Синдбад

Мореход со своими спугниками - на спине у огром­ ной рыбы, которую он принимал за остров.

Песнопение «Media in vita»" берет свое начало в настроении, которому ведома эта угроза. Превосход­ ные образы перестройки жизни и окружения ее болью дают нам также большие картины Иеронима Босха, Брейгеля и Кранаха, к смыслу которых мы прибли­

жаемся только теперь и которые еще совсем недавно

считались абсурдными выдумками. Эти картины на­ много более современны, нежели принято думать, и неслучайно техника играет в них такую значительную роль. Многие картины Босха с их ночными огнями и адскими трубами похожи на индустриальные ланд­ шафты в разгаре работы, а «Большая преисподняя» Кранаха, находящаяся у нас в Берлине, содержит полный технический инструментарий. Один из часто повторяющихся мотивов - это катящийся шатер, из отверстия которого торчит большой сверкающий нож. Вид таких машин вызывает особый род ужаса; они суть символы облеченного в механические одежды

нападения, которое хладнокровнее и ненасытнее, чем любое другое.

3

Обстоятельство, чрезвычайно усиливающее хватку боли, заключается в ее безразличии к нашим иерар­ хиям. Император, который, после того как его по­ просили отойти от линии огня, возразил: слышал ли кто-нибудь, чтобы император когда-либо пал в сра­ жении, - находился во власти одного из тех заблужде-

" ..Посреди жизни" (лат.).

ний, которым мы слишком охотно отдаемся. Нет ни одной человеческой ситуации, которая быда бы защи­ щена от боли. Наши сказки завершаются фразой о том, что герой, пройдя через многие опасности, живет

всчастье и довольстве, и такие заверения нам по

душе, ибо мы успокаиваемся, когда узнаем о сущест­ вовании места, недоступного для боли. То, что жизни, собственно говоря, не хватает удовлетворительного завершения, выражается во фрагментарном характере многих больших романов, которые либо являются неоконченными, либо увенчаны искусственным пла­ фоном. Такой искусственный плафон завершает, впрочем, и «Фауста» наподобие временного навеса.

Тот факт, что боль не признает наши ценности, легко заслоняется в спокойные времена. И все-таки мы уже начинаем смущаться, когда счастливого, бо­

гатого или сильного человека поражает одна из тех самых обыкновенных случайностей. Так, болезнь Фридриха 111, который умер от часто наблюдаемого в

клиниках рака гортани, вызвала почти невероятное

удивление. Очень похожее чувство овладевает нами

тогда, когда мы рассматриваем анатомию одного из тех хаотично изрешеченных или испещренных злока­ чественными включениями органов, при взгляде на которые открывается долгий путь индивидуального страдания. Как безразлично для ростка гибели, раз­ рушает ли он соломинку или гениальный мозг! К

этому чувству отсылает гротескная, но значительная

шекспировекая строфа:

Истлевшим Цезарем от стужи Заделывают дом снаружи,

и Шиллер в своей «Прогулке под липами» подроб­ но останавливается на лежащей здесь в основании

мысли.

В эпохи, которые мы обычно называем необыч­ ными, значительно отчетливее проступает слепой ха­ рактер угрозы. На войне, когда снаряды с большой

скоростью свистят мимо нашего тела, мы ощущаем, пожалуй, что отклонить их от нас хотя бы на волосок не поможет ни уровень образованности, ни доброде­ тель, ни мужество. В той мере, в какой возрастает угроза, свой натиск на нас увеличивает и сомнение в значимости наших ценностей. Там, где дух все видит поставленным под вопрос, он склонен к катастрофи­ ческому взгляду на вещи. К числу вечных спорных вопросов относится большая полемика между непту­

нистами и вулканистами; в то время как истекшее столетие с его господством идеи развития может быть обозначено как нептуническая эпоха, мы все более

теперь тяготеем к вулканическому взгляду.

Подобная склонность лучше всего узнается в осо­ бенных предпочтениях духа; так, сюда относится тяга

к упадническому настроению, которая не только за­ воевала сегодня широкие сферы науки, но из которой становится ясной и притягательная сила многочис­ ленных сект. Апокалиптические видения накаплива­

ются; так, в историческом исследовании начинают рассматриваться возможности полной гибели, иду­ щей либо изнутри, через смертельные заболевания культуры, либо снаружи, через нападение самых чужих и безжалостных сил, как, скажем, «цветных» рас. В связи с этим дух чувствует притягательность картины мощных империй, захлебнувшихся в собст­ венной крови. Так, молниеносное разрущение южно-

американских культур может послужить примером

того, что в безопасном существовании отказано даже самым великим из известных нам образований. В такие эпохи вновь заявляет о себе правоспоминание о затонувшей Атлантиде. Археология есть собственно та наука, которая посвящена боли; в слоях земли она

отыскивает империи за империями, от которых не

осталось даже имен. Печаль, охватывающая нас в

таких местах, чрезмерна, и, наверное, ни в одном мировом свидетельстве она не нашла себе более про­ никновенного изображения, чем в величественной и загадочной сказке о Медном городе. В этом вымер­ шем и окруженном пустынями городе эмир Муса на плите из китайского железа читает такие слова: «Я имел четыре тысячи гнедых коней и великолепный дворец, моими женами были тысяча дочерей царских, высокогрудых дев, подобных луне; я был осчастлив­ лен тысячью сыновей, подобных диким львам, и прожил я, радуясь сердцем и душой, тысячу лет; я накопил богатства, которых не имел ни один из царей земных' ибо думал я, что мое блаженство продлится вечно. Но внезапно обрушилась на меня губительница всех наслаждений и разлучительница всех связей,

разрушительница и опустошительница жилищ и на­

селенных мест, губительница больших и малых' мла­ денцев, детей и матерей - та, которой неведома жа­ лость к бедняку из-за его бедности, которая не стра­

шится царя, поскольку она также повелевает и воспрещает. Воистину, мы жили в этом дворце целы и невредимы, пока нас не постиг приговор». Далее на

столе из желтого оникса выгравированы такие слова:

«За этим столом пировали тысяча царей, слепых на правый глаз, и тысяча, слепых на левый, и еще одна

5

Воспоминания о XIX веке уже стали причиной появления позднеромантической литературы. По Франции третьего Наполеона и Третьей Республики, по старой Австрии, по вильгельмовской Германии, по викторианской эпохе и белой жизни в колониях се­

годня тоскуют так же, как прежде тосковали по вре­ мени до 1789 года, о котором Талейран сказал, что никто родившийся после него не изведал настоящей

жизни.

Эта тоска кажется оправданной, если считать ме­ рилом личную свободу и степень, в какой отдельного человека оберегают от боли. Уровень безопасности в

самом деле исключителен; он возникает вследствие

счастливого совпадения ряда обстоятельств. К этим обстоятельствам принадлежит тот факт, что после того как время религиозных разногласий давно ото­

шло в прошлое, даже новые национальные государ­

ства находятся в состоянии относительного насыще­ ния, которое обеспечивает сохранение равновесия. Внутреннюю политику, после того как победа треть­ его сословия стала очевидной, также характеризует высокая степень предсказуемости; правила игры бюр­

герства признаются как старыми сословиями, так и развивающимися классами. С уничтожением пред­ рассудков, могущих вызвать боль, прогресс связывает завоевание земного круга без пороха, которое неким магнетическим образом обязует к выплате дани самые

отдаленные страны.

Это распространенное состояние безопасности, молниеносно открывшееся глазам Достоевского во время его короткого пребывания в Париже, отбрасы-

вает во все стороны блики счастья. Превращение вещей во всеобщие понятия, скажем, превращение

товаров в деньги или превращение естественных свя­ зей в юридические, имеет своим следствием чрезвы­ чайную легкость и свободу жизни. Эта легкость уси­ ливается за счет того, что тонкое чутье и способность

к эстетическому наслаждению еще не окончательно

утрачены. Увеличение импотенции, напротив, имеет своим следствием особое чувство традиционных цен­ ностей; третье бюргерское поколение - это поколе­ ние коллекционеров, знатоков, историков и пугешест­ венников. Индивидуальная любовь достигла того уровня, который в известной степени превосходит уровень «Опасных связей», ибо способность к на­

слаждению еще сохранилась, тогда как его границы уже стерлись. Трагический исход, как в «Поле И Виргинии» или В «Вертере» или даже в «Мадам Бова­

РИ», оказывается излишним, - классические описа­ ния позднебюргерских жизненных отношений дает Мопассан. Уже сегодня, читая такие описания, мы чувствуем, сколь основательно мы утратили обаяние этих утаиваний и обнаружений, и уже просмотр филь­ ма рубежа веков с женскими модами, которые столь

сильно ориентированы на получение удовольствия и

совсем не рассчитаны на спорт или работу, погружает

нас в состояние исторических грез.

Широта участия в наслаждениях и материальных благах есть знак процветания, Как символы здесь, наверное, в первую очередь выступают большие кафе,

в залах которых охотно воспроизводятся стили роко­ ко, ампир и бидермайер и которые можно назвать подлинными дворцами демократии. Здесь ощушается волшебный и обезболивающий уют, странно раство-