Мера и безмерность

Революционное заблуждение объясняется прежде всего незнанием или

систематическим непониманием того предела, который неотделим от человеческой

природы и которую как раз и выявляет бунт. Нигилистическая мысль,

пренебрегающая этой границей, в конце концов превращается во все

убыстряющийся поток. Тогда уже ничто не в силах противостоять произвольности

ее выводов, и она начинает оправдывать всеобщее разрушение или бесконечное

завоевание. Теперь, завершая это обширное исследование бунта и нигилизма, мы

знаем, что революция, не знающая иных границ, кроме исторической

эффективности, означает безграничное рабство. Чтобы избежать такой судьбы,

революционный дух -- если он хочет остаться живым -- должен окунуться в

истоки бунта и вдохновиться той единственной мыслью, которая осталась верной

этим истокам,-- мыслью о пределах. Если предел, открытый бунтом, способен

преобразовать все, а любая мысль, любое действие, перешедшие известную

черту, становятся самоотрицанием, ясно, что существует некая мера вещей и

человека. В истории, как и в психологии, бунт сравним с разлаженным

маятником, стремящимся набрать бешеную амплитуду, к которой он влеком своим

глубинным ритмом. Но это еще не все. Ось этого маятника неподвижна. Выявляя

общую всем людям природу, бунт обнаруживает также меру и предел, лежащие в

ее основании.

Любая современная мысль, как нигилистическая так и позитивная, подчас

сама того не сознавая, порождает эту меру вещей, подтверждаемую самой

наукой. Квантовая теория, теории относительности и неопределенности -- все

это относится к миру, чья реальность поддается определению только на уровне

средних величин, доступных нам, людям '. Идеологи и правители нашего миpa

1 См. об этом замечательную и любопытную статью Lazare Bickel. "La

physique confirme la philosophic" / Empedode. N 7.

--347

родились во времена абсолютных научных величин. А наши теперешние

реальные познания позволяют нам мыслить лишь в категориях величин

относительных. "Разум,-- говорит Лазар Бикель,-- это способность не доводить

до конца то, что мы думаем, чтобы у нас осталась вера в реальность".

Неокончательная мысль является единственной производительницей реального '.

Это не касается материальных сил, которые в своем слепом движении не

способны выявить собственную меру. Вот почему бесполезно желать отказа от

техники. Прялка отжила свой век мечта о ремесленной цивилизации -- пустая

мечта. Машина плох; только с точки зрения ее теперешнего употребления. Нужно

принимать приносимую ей пользу, отвергая связанное с нею опустошение.

Грузовик, днем и ночью ведомый своим шофером, не унижает водителя, который

знает его как свои пять пальцев, относится к нему с любовью и эффективно

использует. Истинная и бесчеловечная безмерность заключается в разделении

труда. Но в силу самой этой безмерности приходит день, когда машина,

выполняющая сотню операций и руководимая всего одним человеком, целиком

производит один предмет. И тогда этот человек, хотя бы отчасти и на ином

уровне, обретает творческую силу, которой он обладал во времена ремесленного

производства. Безымянный производитель сближается с творцом. У нас,

естественно, нет уверенности, что индустриальная безмерность пойдет именно

по этому пути. Но уже самим своим функционированием она доказывает

необходимость меры и наводит на размышления, способные эту меру выявить.

Либо мы воспользуемся этой предельной ценностью, либо современная

безмерность разрешится лишь всеобщим разрушением.

Этот закон меры равным образом распространяется и Не. все антиномии

революционной мысли. Действительное не целиком разумно, а разумное не вполне

действительно. На примера сюрреализма мы видели, что стремление к единству

требует не только всеобщей разумности. Иррациональное также не должно

приносить в жертву. Нельзя сказать, будто ничто не имеет смысла поскольку

тем самым мы уже утверждаем некую ценность, освящаемую самим нашим

суждением; равным образом, нельзя утверждать, что смыслом наделено все,

поскольку слово "все> не имеет для нас значения. Иррациональное служит

границе рационального, а то в свою очередь наделяет его своей мерой Наконец,

есть вещи, обладающие смыслом, который мы должны отвоевать у бессмыслицы.

Точно так же нельзя сказать, что бытие возможно только на уровне сущности

Где уловить сущность

' Современная наука предает свои истоки и отрицает собственные

достижения соглашаясь идти на службу государственному терроризму и духу силы

Наказанием за это служит ее упадок и неспособность производить в абстрактном

мир" ничего, кроме средств разрушения и порабощения Но когда будет достигнут

предел, наука, быть может, еще послужит целям индивидуального бунта Эта

чудовищная необходимость послужит ей поворотной точкой.

--348

, как не на уровне существования и становления? Но нельзя сказать, что

бытие -- это только существование. Бесконечное становление не может

сделаться бытием, для этого ему нужно какое-то начало. Бытие может выявить

себя только в становлении, становление же -- ничто без бытия. Мир не

является чистой неизменностью, но он и не только движение. Он и движение, и

неизменность. Историческая диалектика, например, не может до бесконечности

стремится к неведомой ценности. Она кружится вокруг предела, вокруг первой

ценности. Гераклит, открыватель становления, положил, однако, предел этой

вечной текучести. Его символизировала Немезида, богиня меры, преследующая

всякую безмерность. Именно у этой богини должен просить вдохновения тот, кто

пожелал бы осмыслить современные противоречия бунта.

Моральные антиномии тоже начинают проясняться в свете этой опосредующей

ценности. Добродетель не может отделиться от действительности, не

превратившись при этом в злое начало. Не может она и полностью с нею

отождествиться, не отрицая самое себя. И, наконец, моральная ценность,

выявленная бунтом, не может ни поставить себя над жизнью и историей, ни

потерпеть того, чтобы они были поставлены над ней. Строго говоря, она

становится реальностью истории лишь в том случае, когда человек посвящает

себя ей или жертвует ради нее жизнью. Якобинская и буржуазная цивилизация

полагают, что ценности выше истории; при этом оказывается, что ее формальная

добродетель служит основанием для гнусной мистификации. Революция XX века

постановляет, что ценности смешаны с историческим движением; таким образом,

ее исторический разум оправдывает новый вид мистификации. Мера,

противостоящая этому разладу, учит нас, что любой морали должен быть присущ

реализм, ибо добродетель в чистом виде пагубна, и что всякий реалистический

подход не должен быть чужд морали, ибо цинизм тоже губителен. Вот почему

гуманистическая болтовня не более основательна, чем циничная провокация.

Человека нельзя считать полностью виновным -- ведь не с него началась

история; но и полностью невиновным его тоже не назовешь -- ведь он ее

продолжает. Те, кто минуют эту грань и утверждают его тотальную невинность,

в конце концов начинают с пеной у рта кричать об окончательной виновности.

Бунт же, напротив, настаивает на относительной виновности человека.

Единственная, но необоримая надежда бунта в предельных случаях воплощается в

невинных убийцах.

На этом пределе формула "мы существуем" парадоксальным образом

соотносится с новым индивидуализмом. "Мы существуем" перед лицом истории --

и история должна считаться с этим утверждением, которое в свою очередь

должно оправдываться историей. Я нуждаюсь в других, а они -- во мне и в

каждом человеке. любое совместное действие, любое общество предполагают

Дисциплину, и человек, противящийся этому закону, оказывается ужаком,

изнемогающим под гнетом враждебного ему коллектива, отрицая формулу "мы

существуем", общество и дисциплина

--349

теряют свое назначение. В каком-то смысле я являюсь единоличным

носителем общечеловеческого достоинства, не позволяя унизить его ни в самом

себе, ни в других. Такой индивидуализм -- не прихоть, а вечная битва, а

иногда и несравненная радость, вершина гордого сострадания.