Полуденная мысль бунт и убийство

Далекие от этой добродетели, этого источника жизни, Европа и революция

корчатся в самоубийственных и выставленных напоказ судорогах. В прошлом

столетии человек покончил с религиозным принуждением. Но, едва освободившись

от него, изобрел новые. куда более нестерпимые формы гнета. Добродетель

умирает, чтобы тут же возродиться в еще более грозном обличье. И вопиет на

всех перекрестках о своем неумолимом милосердии, о той любви к дальнему, что

сделала посмешище из современного гуманизма. В своей неумолимости

добродетель эта способна теперь производить только разрушения. Наступает

день, когда она вконец озлобляется, становясь орудием в руках полиции,--\

вот уже ради спасения человека начинают разводиться зловещие костры.

Кульминация современной трагедии знаменуется обыденностью злодейства. Истоки

жизни и творчества кажутся иссякшими. Страх сковывает Европу, населенную

призраками да машинами. В промежутке между двумя кровопролитными войнами в

глубине подземелий возводятся эшафоты. Палачи в обличье гуманистов в

молчании справляют там свой новый культ. Чей вопль их потревожит? Даже

поэты, узнав о гибели собрата, гордо заявляют, что их руки чисты. Теперь

весь мир рассеянно отворачивается от подобных злодеяний, а высшая кара для

жертв состоит ныне в том, что их судьба не внушает ничего, кроме скуки. В

древние времена кровавое убийство вызывало, по меньшей мере, священный ужас,

освящавший, таким образом, цену жизни. А в нашу эпоху, напротив, приговор

справедив именно тогда, когда наводит на мысль о его недостаточной

кровавости. Кровь сделалась незримой, она уже не хлещет прямо в лицо нашим

фарисеям. Нигилизм дошел до такой крайности, когда слепое и яростное

убийство кажется пустяком, а тупой преступник -- сущей овечкой в сравнении с

интеллигентными палачами.

Издавна убедив себя в том, что можно бороться против Бога в союзе со

всем человечеством, европейский дух наконец-то понял, что во избежание

собственной гибели ему надлежит заодно бороться и против людей. Бунтари,

ополчившиеся против смерти во имя неистребимости рода человеческого, с

ужасом осознали, что и они в свой черед вынуждены убивать, что отступление

для них равносильно собственной смерти, а наступление

--336

-- убийству других. Бунт, отвергший свои истоки и подвергшийся циничной

перелицовке, всегда колеблется между самопожертвованием и убийством. Его

правосудие обернулось самосудом. Царство благодати было уничтожено, но и

царство справедливости рушится тоже. И вместе с ними гибнет обманутая

Европа. Ее бунт был направлен в защиту невинности человека, а теперь она

подавляет в себе чувство собственной вины. Метнувшись в сторону тотальности,

она тут же получает в удел отчаянное одиночество. А возжелав стать

сообществом, она должна год за годом собирать одиночек, порознь шагающих к

единству.

Так следует ли отречься от любого бунта, либо приняв отжившее общество

со всеми его несправедливостями, либо цинично решив направить против

человека ускоренный ход истории? Если бы логика наших размышлений совпадала

с трусливым соглашательством, мы смирились бы с ним, как иным семьям

приходится подчас сносить неизбежный позор. Если же эта логика была бы

призвана оправдать любые посягательства на человека и даже его

систематическое истребление, нам оставалось бы только согласиться с подобным

самоубийством. Чувство справедливости в конце концов нашло бы в нем свое

оправдание: то была бы гибель мира лавочников и полицейских.

Но живем ли мы до сих пор во взбунтовавшемся мире; не стал ли бунт

всего-навсего оправданием новых тиранов? Можно ли содержащуюся в бунтарском

порыве формулу "мы существуем" без всяких уловок и оговорок увязать с

убийством? Положив угнетению предел, за которым начинается общее для всех

людей достоинство, бунт определил свою первую ценность. Она основывалась в

первую очередь на несомненной общности людей, на единстве их природы, на

солидарности, рождающейся в цепях, на общении между людьми, на всем, что

способствует их схожести и содружеству. Таким образом, она сделала первый

шаг по направлению к духу, враждующему с абсурдным миром. Но следствием

этого прогресса было также и обострение проблемы, которую теперь ей

приходится решать перед лицом убийства. Ведь если на уровне абсурда убийство

порождает лишь логические противоречия, то на уровне бунта оно превращается

в надрыв. Ибо речь идет о том, можно ли убить первого встречного, которого

мы только что признали похожим на нас самих и тем самым освятили его

неповторимость. Суждено ли нам, едва успевшим вырваться из одиночества,

снова, и на этот раз окончательно в нем оказаться, узаконив акт, отделяющий

нас от всех? Принудить к одиночеству того, кто только что узнал, что он не

одинок,-- разве это не наихудшее преступление против человека?

Логически рассуждая, на все это нужно ответить, что убийство и бунт

противоречат друг другу. Если хотя бы один господин будет убит бунтовщиком,

этот бунтовщик лишится права взывать к общности людей, в которой он черпал

свое оправдание. Если этот мир лишен высшего смысла, если человек может

найти отклик ишь в душе другого человека, то достаточно одному напрочь

--337

изгнать другого из общества живых, чтобы самому оказаться вне его. Убив

Авеля, Каин бежит в пустыню. А когда убийц становится много, в пустыне

оказывается все их скопище, живущее в скученности, которая куда хуже

одиночества.

Нанося удар, бунтовщик раскалывает мир надвое. Восставший во имя

тождества людей, он приносит его в жертву, освящая рознь пролитой им кровью.

Живя среди нищеты и угнетения, он всем своим существом стремился к этому

тождеству. А теперь то же стремление отторгает его от бытия. Он может

сказать, что кое-кто или почти все остались вместе с ним. Но если хоть

одному существу не находится места в мире братства, можно считать, что этот

мир обезлюдел. Если не существует нас, не существует и меня: этим

объясняется бесконечная печаль Каляева и молчание Сен-Жюста. Бунтовщикам,

решившимся пройти через насилие и убийство, вольно -- чтобы сохранить

надежду на бытие -- заменять формулу мы существуемнамы будем существовать.

Когда не будет ни убийц, ни жертв, общество устроится и без них. Когда

изживет себя исключение, станет возможным правило. На историческом уровне,

как и в личной жизни, убийство, таким образом, представляется либо отчаянным

исключением, либо сущим пустяком. Надлом, совершаемый им в порядке вещей,

лишен будущего. Убийство -- исключительно и поэтому никак не может быть

использовано; его нельзя возвести в систему, как того хотелось бы чисто

историческому мировоззрению. Оно -- тот предел которого можно достичь лишь

единожды и вслед за тем умереть У бунтовщика есть всего одна возможность

примириться с актом убийства, уж коли он на него решился: принять свою

собственную смерть, самому стать жертвой. Он убивает и умирает ради того.

чтобы было ясно, что убийство невозможно. И тем самым доказывает, что, в

сущности, предпочитает мы существуемформулемы будем существовать.Таким

образом объясняется тихая умиротворенность Каляева в тюрьме и безмятежность

Сен-Жюст;; по дороге на эшафот. За этой последней гранью начинаются

противоречия и нигилизм.