Отказ от добродетели

В 20-е годы прошлого века у первых русских революционеров-декабристов

понятия о добродетели еще существовали. Эти представители дворянства еще не

изжили в себе якобинский идеализм. Более того, их отношение к добродетели

было сознательным. "Наши отцы были сибаритами,-- писал один из них, Петр

Вяземский,-- а мы -- последователи Катона". К этому прибавлялось всего одно

убеждение, дожившее до Бакунина и эсеров девятьсот пятого года,-- убеждение

в очистительной силе страдания Декабристы напоминают тех французских дворян,

которые, отрекшись от своих привилегий, вступили в союз с третьим сословием

Эти аристократы-идеалисты пережили свою ночь на 4 августа*, решив

пожертвовать собой ради освобождения народа. Хотя вождь декабристов Пестель

и не чуждался общественной и политической мысли, их неудавшийся заговор не

имел четкой программы; вряд ли можно даже сказать, что они верили в свой

успех. "Да, мы умрем,-- говорил один из них накануне восстания,-- но это

будет прекрасная смерть". Их смерть и в самом деле была прекрасной. В

декабре 1824 года каре мятежников, собравшихся на Сенатской площади в

Санкт-Петербурге, было рассеяно пушечными ядрами. Уцелевших отправили в

Сибирь, повесив перед тем пятерых руководителей восстания, причем так

неумело, что казнь пришлось повторять дважды. Вполне понятно, что эти

жертвы, казалось бы напрасные, были с восторгом и ужасом восприняты всей

революционной Россией. Пусть после их казни ничего не изменилось, но сами

они стали примером для других. Их гибель знаменовала начало революционной

эры, правоту и величие того, что Гегель иронически именовал "прекрасной

душой": русской революционной

1. "Капитал" переведен на русский язык в 1872 г

--234

мысли еще предстояло определить свое отношение к этому понятию

Немудрено, что в этой атмосфере всеобщей экзальтации немецкая мысль

пересилила французское влияние и сумела навязать свои ценности русским,

умам, мятущимся между жаждой мученичества, тягой к справедливости и

сознанием собственного бессилия Воспринятая поначалу как божественное

откровение, она была соответствующим образом превознесена и истолкована.

философическое безумие овладело лучшими умами. Дошло до того что "Логику"

Гегеля принялись перелагать в стихи. Поначалу главный урок, почерпнутый

русскими интеллектуалами из гегельянской системы, заключался в оправдании

социального квиетизма. Достаточно осознать разумность мироздания, мировой

дух в любом случае реализует себя -- было бы время. Именно такой была,

например, первая реакция Станкевича', Бакунина и Белинского. Но вслед за тем

страстная русская натура, испуганная фактической или хотя бы теоретической

близостью этой мысли к принципам самодержавия, бросилась в противоположную

крайность.

Весьма показательна в этом отношении эволюция Белинского, одного из

самых знаменитых и влиятельных русских мыслителей 30--40-х годов. Живший

дотоле довольно смутными понятиями либерального идеализма, Белинский

внезапно открывает для себя Гегеля. Впечатление было ошеломляющим: в полночь

у себя в комнате он, как некогда Паскаль, содрогается от рыданий и, не

колеблясь, расстается со своими прежними убеждениями: "Не существует ни

случая, ни произвола: я прощаюсь с французами". В одну ночь он становится

консерватором и поборником социального квиетизма, без колебаний пишет об

этом, храбро защищая свою позицию в том виде, в каком она ему

представляется. Но вскоре до этого человека щедрой души доходит, что он

таким образом оказался на стороне несправедливости -- а ее он ненавидит

больше всего на свете. Если все логично, то все оправдано. Остается только

сказать "да" кнуту, крепостному праву и Сибири. Принять мир таким, как он

есть, со всеми его страданиями, на какой-то миг показалось ему признаком

величия духа, ибо он думал лишь о собственных страданиях и метаниях. Но у

него не хватило духу смириться со страданиями других. И он поворачивает

вспять. Если смириться с чужими страданиями невозможно, значит, что-то в

мире не поддается оправданию, и история, по крайней мере в одном из ее

пунктов, не укладывается в рамки разума. А ведь она должна быть либо целиком

разумной, либо вовсе бессмысленной. Одинокий протест Белинского, на

мгновение умиротворенного идеей, что все на свете поддается оправданию,

вспыхивает с новой силой. Он в самых резких выражениях обращается

непосредственно к Гегелю: "Со всем подобающим вашему философскому

филистерству уважением, честь имею донести

"Если мир управляется духом разума, я могу быть спокойным насчет всего

остального"

--235

вам, что, если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы

развития,--я и там попросил бы вас отдать мне отче1 во всех жертвах условий

жизни и истории... Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет

каждого из моих братии по крови..." *¹

Белинский понял, что он желал не разумного абсолюта, а полного бытия.

Он отказывается отождествить эти два понятия. Он хочет бессмертия

конкретного человека, живой личности, а не абстрактного бессмертия рода

человеческого, ставшего "Духом". Он с прежней страстью ополчается на новых

противников, обращая в этой борьбе против Гегеля у него же почерпнутые

выводы.

Эти выводы--обоснование взбунтовавшегося индивидуализма. Индивидуум не

может принять историю такой, какая она есть. Он должен разрушить реальность,

чтобы утвердиться в ней, а не служить ее пособником. "Отрицание -- мой бог.

В истории мои герои -- разрушители старого -- Лютер, Вольтер,

энциклопедисты, террористы, Байрон ("Каин")" *. Примечательно, что здесь

одна за другой перечислены все темы метафизического бунта Разумеется,

заимствованная из Франции традиция индивидуалистического социализма все еще

жила в России. Сен-Симона Фурье читали в 30-е годы, а Прудон, открытый в

40-е, вдохновлял. великого мыслителя Герцена, а позднее -- Петра Лаврова. Hi

эта мысль, не терявшая связи с этическими ценностями, в конце концов

потерпела поражение в великой схватке с иным, циническим направлением, хотя

ее поражение и было временном Белинский же, напротив, то действуя заодно с

Гегелем, то против него, развивал тенденции социального индивидуализма, но

неизменно в плане отрицания, отказа от трансцендентных ценностей Впрочем,

под конец жизни--он умер в 1848 году--его взгляда были весьма близки

взглядам Герцена. Но за время конфронта ции с Гегелем он достаточно точно

определил свою позицию которая перейдет затем к нигилистам и отчасти к

террористам Таким образом, его можно считать связующим звеном между

дворянами-идеалистами 1825 года и студентами-нигилистами 1860-го.