Бунтующая поэзия

Если метафизический бунт отвергает любое "да" и ограничивается

абсолютным отрицанием, он, по сути дела, предается эпатажу. Если же он

падает на колени перед сущим, отказываясь оспаривать хоть какую-то сторону

реальности, он налагает на себя обязательство рано или поздно действовать.

Между этими двумя решениями Иван Карамазов воплощает, но в страдательном

смысле, принцип "все дозволено". Бунтарская поэзия в конце XIX и в начале XX

века постоянно колебалась между такими двумя крайностями: литературой и

волей к власти, иррациональным и рациональным, безнадежной мечтой и

неумолимым действием В последний раз такие поэты, и в особенности

сюрреалисты, ярко освещают нам путь, ведущий от мира видимостей к

практическим делам.

Готорн * написал о Мелвилле, что тот, будучи неверующим, не мог найти

покоя в своем неверии. То же самое можно сказать о поэтах, ринувшихся на

штурм неба: стремясь все в мире ниспровергнуть, они одновременно утверждали

свою отчаянную тоску по порядку. Исходя из высшего противоречия, они хотели

извлечь разумное из неразумного, а иррациональное превратить в метод Эти

великие наследники романтизма мечтали возродить классическую поэзию и

обрести подлинную жизнь в том, что было в ней самым душераздирающим Они

обожествили святотатство, а поэзию превратили в своего рода опыт и способ

действия. И дей^ ствительно, те, кто до них стремились воздействовать на

людей и на события (во всяком случае, на Западе), делали это во имя

рациональных принципов. Сюрреализм, напротив, вслед за Рембо хотел в безумии

и ниспровержении основ найти принцип созидания Рембо своим творчеством, и

только им, указал этот путь, но то были не более чем молниеносные озарения.

Сюрреализм проложил эту дорогу и расставил на ней вехи. И в своих

крайностях, и в своей непоследовательности он дал законченное и впечатляющее

воплощение практической теории иррационального бунта в то самое время, когда

на ином пути мятежная мысль создавала фундамент для культа абсолютного

разума. Во всяком случае, вдохновители сюрреализма Лотреамон * и Рембо учат

нас, какими путями иррациональная тяга к позерству может привести бунтаря к

самым свободоубийственным формам действия

К оглавлению

--180

Лотреамон и заурядность

Лотреамон показывает, что у бунтовщика за стремлением к заурядности

скрывается то же желание эпатировать. В обоих случаях, принижает или

возвеличивает себя бунтовщик, он хочет быть иным, чем есть на самом деле,

даже тогда, когда он борется за то, чтобы его признали в его подлинном

бытии. И богохульство, и конформизм Лотреамона, которые выливаются у него в

стремление не быть ничем, равно иллюстрируют это трагическое противоречие.

Здесь нет самопротиворечия, как обычно думают, и тем же самым неистовством

уничтожения объясняется как мальдороровский призыв к великой первозданной

ночи, так и старательные банальности "Стихотворений".

На примере Лотреамона можно понять, что бунтарство свойственно юности.

Наши великие террористы от бомбы и от поэзии едва вышли из детского

возраста. "Песни Мальдорора" -- это книга почти гениального школьника; его

патетика порождена не чем иным, как противоречиями детского сердца,

восставшего и против творения, и против себя самого. Как и Рембо,

штурмовавший в "Озарениях" границы мироздания, Лотреамон скорее предпочитает

выбрать апокалипсис и разрушение, чем принять невозможный порядок, который

делает его тем, что он есть, в мире, каков он есть

"Я явился, чтобы защитить человека",-- отнюдь не в простоте душевной

говорит Лотреамон. Может быть, Мальдорор -- это ангел жалости? В

определенном смысле это так, если речь идет о жалости к самому себе. Почему,

еще предстоит понять. Но жалость разочарованная, оскорбленная, невысказанная

и несказуемая приведет поэта к диковинным крайностям. Мальдорор, по его

собственным словам, принял жизнь, как принимают рану, и запретил

самоубийству залечивать шрам (sic). Подобно Рембо, он из тех, кто страдает и

бунтует, но втайне не желает признаваться, что восстает он против того, что

он есть, прибегая к вечному алиби мятежника -- любви к людям.

Попросту говоря, тот, кто явился защитить человека, в то же время

пишет: "Покажи-ка мне действительно доброго человека". Этот вечно

возобновляющийся порыв -- порыв нигилистического бунта Восстают против

несправедливости, причиненной самому себе и другим людям. Но в миг озарения,

когда видят разом и законность этого бунта, и его бессилие, ярость отрицания

устремляется именно на то, что намеревались защищать. Будучи не в силах

исправить несправедливость установлением справедливости, предпочитают

утопить последнюю в еще большей несправедливости, которая в конечном итоге

совпадает с разрушением. "Зло, которое вы мне причинили, слишком велико, и

слишком велико зло, причиненное мною вам, чтобы считать его беспричинным".

Чтобы не возненавидеть себя самого, потребовалось объявить себя невинным --

смелость, всегда невозможная у одинокого человека; помехой служит то

обстоятельство, что он себя знает.

--181

Зато можно заявить, что невиновны все, хотя все они считаются

виновными. В таком случае преступен Бог.

Так что на пути от романтиков до Лотреамона реальных достижений нет,

разве что тон изменился. Лотреамон заново воссоздает, кое в чем

приукрашивая, лик Бога Авраама и образ люциферианского мятежника. Бога он

помещает "на троне из человеческих экскрементов и золота", где "с идиотским

высокомерием, облаченный в саван из грязных простыней, восседает тот, кто

именует себя Творцом". Этот "Предвечный в змеином обличье", "хитрый бандит",

"раздувающий пожары, где гибнут старики и дети", валяется, пьяный, по

канавам или ищет гнусных наслаждений в злачных местах. Бог не умер, но он

низко пал. В противоположность падшему божеству Мальдорор отрекся от всего--

"от матери и отца, от Провидения, любви, идеала для того, чтобы думать

только о себе одном". Терзаемый гордыней, герой Лотреамона наделен всеми

достоинствами метафизического денди: "Лицо сверхчеловеческое, печальное,

словно Вселенная, прекрасное, словно самоубийство". Подобно романтическому

мятежнику, отчаявшемуся в божественной справедливости, Мальдорор становится

на сторону зла. Причинять муки и, причиняя их, страдать самому -- такова его

задача. "Песни Мальдорора" -- настоящие литании злу.

На этом этапе человека уже даже не защищают. "Всеми средствами травить

его, как дикого зверя, а заодно и его творца..." -- вот цель,

провозглашенная в "Песнях". Распаленный мыслью, что его противник -- сам

Бог, охмелевший от всесильного одиночества, присущего великим преступникам

("я один против всего человечества"), Мальдорор бросается в схватку с миром

и его Творцом. В "Песнях" восхваляется "святость преступления", возвещаются

все более многочисленные "славные злодеяния", а двадцатая строфа из Второй

песни является настоящим пособием по насилию и преступлению.

В наше время столь неуемный пыл кажется условным. Он ничего не стоит.

Подлинное своеобразие Лотреамона в другом '. Романтики тщательно

поддерживали роковое противопоставление человеческого одиночества и

божественного безразличия. Символами такого одиночества стали обособленный

замок и денди. Но творчество Лотреамона говорит о более глубокой драме.

Очень похоже, что одиночество было для него нестерпимо и что, восстав против

мироздания, он хотел разрушить его границы. Отнюдь не стремясь укреплять

зубчатые башни человеческого царства, он жаждал слить все царства воедино.

Он свел весь мир к первоначальному состоянию, где мораль теряет всякий смысл

вкупе со всеми проблемами, самой ужасающей из которых

' Оно состоит в различии между "Песнью" I, опубликованной отдельно и

написанной в духе довольно банального байронизма, с одной стороны, и

следующими песнями, где так и блещет риторика монстра,-- с другой. Морис

Бланшо * точно оценил значимость этого различия

--182

была для поэта проблема бессмертия души. Он не хотел возвеличивать

эффектный образ бунтаря или денди перед лицом творения, он страстно желал

слияния человека с миром в едином акте уничтожения. Он предпринял штурм

самой границы, отделяющей человека от мироздания. Тотальная свобода, включая

и свободу преступления, предполагает уничтожение границ всего человеческого.

Но недостаточно обречь на проклятие всех людей и себя самого. Нужно еще

низвести все человеческое до уровня животных инстинктов. У Лотреамона можно

обнаружить этот отказ от рационального сознания, этот возврат к

первозданному, что является признаком цивилизации, восстающей против самой

себя. Речь идет уже не об образах небытия, создаваемых упорными усилиями

сознания, а о небытии самого сознания.

Все персонажи "Песен" -- земноводные, потому что Мальдорор отвергает

землю и ее ограничения. Флора состоит из речных и морских водорослей. Замок

Мальдорора стоит среди водного пространства. Его родина -- древний океан.

Океан -- это двойной символ, одновременно место исчезновения и примирения.

Он на свой лад утоляет безумную жажду душ, обреченных презирать и себя и

других,-- жажду небытия. "Песни Мальдорора" могли бы стать нашими

"Метаморфозами", где античная улыбка сменилась гримасой рта, словно

разрезанного бритвой,-- образ натужного, скрежещущего юмора. Этот бестиарий

не может таить все те смыслы, которые хотели там обнаружить, но он выявляет

волю к небытию, истоки которой лежат в самых темных глубинах бунта.

Паскалевское "Уподобьтесь тварям!" обретает у Лотреамона буквальный смысл.

Поэт, похоже, не в силах вынести холодный неумолимый свет, который

приходится выдерживать, чтобы жить. "Я сам -- Творец, и этого слишком много

для моего рассудка". И тогда он стремится превратить и свою жизнь, и свое

творчество в ослепительное плавание каракатицы среди чернильного облака.

Великолепен пассаж, где Мальдорор совокупляется с акулой "в объятиях долгих,

целомудренных и отвратительных", и в особенности многозначительный рассказ,

где Мальдорор, превратившись в спрута, нападает на Творца,--это

недвусмысленные выражения бегства за пределы бытия и судорожного покушения

на законы природы.

Люди, оказавшиеся выброшенными из мира гармонии, где уравновешены

страсть и справедливость, все еще предпочитают одиночеству скорбное царство,

где слова уже не имеют смысла, где господствует сила и инстинкты слепых

тварей. Такой пафос ведет к смерти. В "Песне" II битва с ангелом завершается

поражением и разложением ангела. И тогда земля и небо сливаются воедино во

влажных безднах доисторической жизни. Таким образом, человек-акула из

"Песен" "обрел новую форму рук и ног только в качестве искупительной кары за

какое-то неведомое злодеяние". Действительно в малоизвестной жизни

Лотреамона имело место преступление или его подобие (может быть,

гомосексуализм?). Читая "Песни", нельзя избавиться от мысли, что этой книге

недостает "Исповеди" Ставрогина.

--183

Поскольку такой исповеди нет, нужно видеть в "Стихотворениях"

нарастание этой загадочной тяги к искуплению. В этом произведении воссоздан

порыв, свойственный некоторым формам бунта и состоящий, как мы увидим

впоследствии, в стремлении восстановить права разума по окончании

иррационального приключения, обрести порядок через беспорядок и добровольно

возложить на себя еще более тяжелые цепи, чем те, от которых надлежало

освободиться. Такая воля к упрощению и такой цинизм заставляют предположить,

что обращение в новую веру имеет свой смысл. За "Песнями", где воспевается

абсолютное "нет", следует теория абсолютного "да", а за беспощадным бунтом

-- безоговорочный конформизм. И все это в трезвом уме. "Стихотворения"

служат лучшим объяснением "Песен". "Отчаяние, упорно питающееся этими

фантасмагориями, неуклонно ведет литератора к упразднению всех божественных

и социальных законов, а также к теоретической и практической злобе".

"Стихотворения" к тому же изобличают "виновность писателя, с радостными

возгласами ступившего на скользкий склон небытия и злорадно презирающего

себя самого". Но против этой болезни "Стихотворения" рекомендуют в качестве

лекарства только метафизический конформизм: "Если в поэзии сомнения мрачная

безысходность и теоретическая злоба доводятся до крайней степени, это

означает, что такая поэзия в корне фальшива; фальшива уже потому, что в ней

оспариваются принципы, которые оспаривать нельзя" (Письмо к Дарассе). Эти

здравые соображения в общих чертах отражают мораль мальчика из церковного

хора и мораль учебника для военных училищ. Но конформизм может быть

неистовым и уже поэтому необычным. Воспев победу злобного орла над драконом

упований, можно с упорством твердить, что воспеваешь только надежду, можно

писать: "Мой голос, в котором звучит торжество победных дней, призывает тебя

в мою пустынную обитель, о славная надежда". Писать можно, но нужно еще и

убедить в сказанном. Утешать человечество, относиться к нему по-братски,

возвращаться к Конфуцию, Будде *, Сократу, Иисусу Христу -- "к этим

моралистам, которые шли по городам и весям, умирая от голода" (что

исторически сомнительно),--это все еще проекция отчаяния. Так что в

средоточии порока кажется желанным запашок добродетели и упорядоченной

жизни. Ведь Лотреамон отвергает молитву, и Христос для него не более чем

моралист. То, что предлагает поэт, вернее, то, что он предлагает самому

себе, суть агностицизм и исполнение долга. К несчастью, столь замечательная

программа предполагает еще и самозабвение, благодать вечеров, просветленное

сердце, тихие думы. Лотреамон высказывает свое собственное убеждение, когда

неожиданно пишет: "Я знаю только одну благодать -- благодать быть рожденным

на свет". Однако чувствуется, что это сказано сквозь зубы -- ведь он

добавляет: "Беспристрастный ум считает такую благодать исчерпывающей". Но не

существует духа, сохраняющего беспристрастность перед лицом жизни и смерти.

Вместе

--184

с Лотреамоном бунтарь удаляется в пустыню. Но эта пустыня конформизма

столь же уныла, как Харрар. Ее бесплодие лишь усугубляется тягой к абсолюту

и яростью уничтожения. Как Мальдорор жаждал тотального бунта, так и

Лотреамон -- по тем же соображениям -- стремится к абсолютной заурядности.

Вопль сознания, который поэт стремился то погасить в первозданном океане,

слить с воем зверей, то забыть в увлечении математикой, теперь предстоит

заглушить в безрадостном конформизме. Бунтовщик пытается заткнуть уши, чтобы

не слышать того призыва к бытию, который таится в глубине его собственного

бунта. Речь идет о том, чтобы больше не существовать, то отказываясь быть

кем бы то ни было, то соглашаясь быть кем угодно. И то и другое --

мечтательная условность. Заурядность -- это тоже поза.

Конформизм -- одно из нигилистических искушений бунта; преобладающим

влиянием конформизма отмечена немалая часть истории нашего умственного

развития. И она показывает: если бунтарь переходит к действию, забывая свои

истоки, он подвергается сильнейшему искушению конформизмом. Следовательно,

этим искушением объясняется XX век. Вопреки тем, кто приветствует в лице

Лотреамона певца чистого бунта, поэт заявляет о своей склонности к

интеллектуальному рабству, расцветающему в современном мире. Его

"Стихотворения" -- это лишь предисловие к "будущей книге", после которой все

начали бредить такой книгой как идеальным достижением литературного бунта.

Но сегодня, в пику Лотреамону, такие книги пишутся в миллионах экземпляров

по распоряжению различных канцелярий. Спору нет, гений не избавлен от

заурядности. Но не о заурядности других идет речь, а о той, которую мы

тщетно навязываем себе самим и которая сама влечет к себе творца -- и не без

полицейских мер, когда это понадобится. Для творца речь идет о его

собственной заурядности, которую он еще должен сотворить. Всякий гений

одновременно и необычен и зауряден. Он ничего собой не представляет, если

сводится только к одной из этих сторон. Необходимо помнить сказанное и

применительно к бунту. У бунта есть свои денди и свои лакеи, но в них он не

видит своих законных детей.