Ирвин Шоу - Молодые львы - 1948 ВИБ

– Да, господин лейтенант, – отозвался – Гиммлер. Он был трезв и слушал лейтенанта с хитроватой усмешкой на лице.

– Гиммлер! Унтер-офицер Гиммлер! Где же моя девица? Хочу французскую девку!

– Мадам обещает, что девица придет через десять минут.

– Я презираю их, – заявил лейтенант, отпивая из бокала шампанское. Рука у него тряслась, и вино стекало по подбородку. – Презираю всех французов.

В комнату вошли две девушки. Одна из них, полная, крупная блондинка, широко улыбалась. У другой, маленькой, изящной и смуглой, было печальное лицо арабского типа, сильно накрашенное, с ярко намазанными губами.

– Вот и они, – ласково сказала мадам. – Вот мои курочки. – Она одобрительно, словно барышник, похлопала блондинку по спине. – Это Жаннет. Подходящий тип, не правда ли? Я уверена, что Жаннет будет пользоваться у немцев огромным успехом.

– Я беру вот эту. – Лейтенант встал, выпрямился и указал на девушку арабского типа. Она улыбнулась профессионально-загадочной улыбкой, подошла к офицеру и взяла его под руку.

Гиммлер, до этого с интересом посматривавший на смуглую девушку, тут же уступил праву старшего по чину и обнял рослую блондинку.

– Ну, милочка, – обратился он к ней, – как тебе понравится красивый, здоровый немецкий солдат?

– А подходящая комната тут есть? – спросил Гарденбург. – Брандт, переведите.

Брандт перевел, и смуглая девушка, улыбнувшись всем, увела чинно вышагивавшего за ней лейтенанта.

– Ну-с, – сказал Гиммлер, еще крепче прижимаясь к блондинке, – а теперь моя очередь. Я надеюсь, ребята, вы не возражаете…

– Давай, давай, – ответил Христиан. – И можешь не спешить.

Гиммлер осклабился.

– А знаешь, милочка, – уходя с блондинкой, обратился он к ней на своем ужасном французском языке, – мне очень нравится твое платье…

Мадам поставила на стол нераспечатанную бутылку шампанского, извинилась и ушла. Христиан и Брандт остались одни в освещенном оранжевым светом баре, тоже отделанном с претензией на мавританский стиль. Посматривая на стоявшую в ведерке бутылку, они молча пили бокал за бокалом. Открывая новую бутылку, Христиан вздрогнул от неожиданности, когда пробка с громким, как выстрел, звуком вылетела из горлышка и холодное пенящееся шампанское выплеснулось ему на руки.

– Тебе доводилось бывать в подобных местах? – спросил наконец Брандт.

– Нет.

– Война вносит огромные перемены в жизнь человека, – продолжал Брандт.

– Да, конечно.

– Хочешь девочку? – поинтересовался Брандт.

– Не очень.

– Ну, а как бы ты поступил, если бы тебе и лейтенанту Гарденбургу понравилась одна и та же девушка? – продолжал допытываться Брандт.

– На этот вопрос я не хочу отвечать, – с важным видом заявил Христиан, отпивая маленький глоток вина.

– Да и я тоже не ответил бы, – согласился Брандт, играя ножкой бокала.

– Ну, и как ты себя чувствуешь? – спросил он спустя некоторое время.

– Не знаю. Странно как-то все… Очень странно.

– А мне вот грустно, – признался Брандт. – Очень грустно. Сегодня – заря… как это выразился лейтенант Гарденбург?

– Заря новой эры.

– Мне грустно на заре новой эры. – Брандт налил себе вина. – А ты знаешь, месяцев десять назад я чуть было не принял французское гражданство.

– Неужели?

– Я прожил во Франции в общей сложности лет десять. Как-нибудь мы съездим с тобой в одно местечко на побережье Нормандии, где я проводил лето. Я работал с утра до вечера и создавал за лето полотен тридцать – сорок. Мое имя стало уже приобретать некоторую известность в этой стране. Я покажу тебе потом галерею, где выставлялись мои картины. Может быть, там еще осталось кое-что из моих работ, и ты сможешь взглянуть на них.

– С величайшим удовольствием, – церемонно ответил Христиан.

– А вот в Германии своих картин я показывать не могу. Это была абстрактная живопись, так называемый субъективизм. Нацисты называют такое искусство декадентским. – Брандт пожал плечами. – Наверное, я немножко декадент. Не такой, конечно, как лейтенант, но все же декадент. А ты?

– А я декадент-лыжник, – в тон ему ответил Христиан.

– Везде есть декаденты, – согласился Брандт.

Открылась дверь, и в комнату вошла маленькая смуглая девушка, с которой удалился лейтенант. На ней был пеньюар розового цвета, отделанный по краям перьями. Девушка слегка улыбалась каким-то своим мыслям.

– А где мадам? – спросила она.

– Да где-то здесь. – Брандт сделал неопределенный жест рукой. – Могу чем-нибудь помочь?

– Да все ваш офицер, – ответила девушка. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь перевел. Он чего-то требует, а я не совсем уверена, что поняла его. По-моему, он хочет, чтобы я отстегала его плетью, а я боюсь начинать, пока не буду знать точно, что именно это ему и нужно.

– Начинай, – ответил Брандт. – Именно это ему и нужно. Уж я-то знаю, он ведь мой старый дружок.

– Вы уверены? – Девушка недоверчиво взглянула на Брандта и Христиана.

– Совершенно уверен, – подтвердил Брандт.

– Ну что ж, хорошо. – Девушка пожала плечами. – Попробую. – Она направилась было к двери, но остановилась. – Все это немножко странно, – с чуть заметной насмешкой в голосе проговорила она. – Солдат победоносной армии… День победы… Вы не находите, что у него странный вкус?

– Мы вообще странные люди, – ответил Брандт, – и ты в этом скоро убедишься. Занимайся своим делом.

Девушка гневно взглянула на него, но тут же улыбнулась и ушла.

– Ты понял? – спросил Брандт у Христиана.

– Да, достаточно.

– Давай выпьем, – предложил Брандт, наполняя бокалы. – А я вот отозвался на зов родины.

– Как, как? – недоуменно переспросил Христиан.

– Со дня на день должна была начаться война, а я писал декадентские, абстракционистские пейзажи и ждал французского гражданства. – Брандт прищурил глаза, вспоминая беспокойные, тревожные дни августа 1939 года. – Французы – самый восхитительный народ в мире. Они умеют вкусно есть и держат себя независимо. Рисуй, что хочешь, – они и бровью не поведут. У них блестящее военное прошлое, но они понимают, что ничего выдающегося на этом поприще им уже не совершить. Они благоразумны и расчетливы, что благотворно оказывается на искусстве… И все же в последнюю минуту я пошел в армию и превратился в ефрейтора Брандта, полотна которого не берет ни одна немецкая картинная галерея. Кровь не вода, а? И вот мы в Париже, и нас приветствуют проститутки. Знаешь, Христиан, что я тебе скажу? В конце концов, мы все же проиграем войну. Слишком уж это отвратительно… Варвары с Эльбы жрут сосиски на Елисейских полях…

– Брандт! – остановил его Христиан. – Брандт!

– Тоже мне, «заря новой эры», которую вермахт встречает в публичном доме! Завтра я возьму сосиски и пойду на площадь Этуаль.

Открылась дверь, и в бар вошел Гиммлер. Он был без кителя, в расстегнутой сорочке. Скаля зубы, он держал в руках зеленое платье – то самое, что было на девице, с которой он ушел.

– Следующий! – крикнул он. – Дама ждет.

– Не намерен ли ты последовать за унтер-офицером Гиммлером? – осведомился Брандт у Христиана.

– Нет, не намерен.

– Не в обиду будь сказано, Гиммлер, но мы уж лучше закончим тут бутылочку, – объявил Брандт.

Гиммлер сердито взглянул на них, и обычное хитровато-добродушное выражение на мгновение исчезло с его лица.

– Но чем ты там занимался? – продолжал Брандт. – Сдирал с нее платье?

– Не-ет, – усмехнулся Гиммлер. – Купил. За девятьсот франков, хотя она просила тысячу пятьсот. Пошлю его жене, у нее почти такой же размер. Пощупайте-ка, – он положил перед ними платье. – Настоящий шелк!

– Да, настоящий шелк, – подтвердил Христиан, с серьезным видом пощупав материал.

Гиммлер пошел к двери, но на пороге обернулся.

– Спрашиваю в последний раз: хотите?

– Нет. А за любезное предложение – спасибо, – ответил Брандт.

– Ну что ж! – Унтер-офицер развел руками. – Не хотите – как хотите.

– Вот что, Гиммлер, – сказал Христиан. – Мы уходим. Ты дождешься лейтенанта Гарденбурга и отвезешь его. Мы пойдем пешком.

– А вам не кажется, что могут быть какие-нибудь приказания? – спросил Гиммлер.

– Вряд ли кто докажет, что мы находимся сейчас в боевой обстановке, – возразил Христиан. – Мы пойдем пешком.

Гиммлер пожал плечами.

– Вы рискуете получить пулю в спину, если пойдете одни по городу.

– Не сегодня, – отмахнулся Брандт. – Позднее – может быть, но сегодня – нет.

Они поднялись и вышли на темную улицу.

Город был тщательно затемнен – нигде не пробивалось ни единого луча. Над крышами висела луна, и дома бросали резкие тени на залитые мягким светом улицы. Воздух был теплый и неподвижный. Угрюмую, настороженную тишину, нависшую над городом, лишь изредка нарушал стальной лязг гусеничных машин. Они то начинали двигаться где-то вдали, то снова останавливались, и резкие, неприятные звуки замирали в лабиринте темных улиц.

Брандт показывал дорогу. Он слегка пошатывался, но не потерял способности ориентироваться и уверенно шагал в направлении ворот Сен-Дени.

Они шли молча, плечом к плечу, их подбитые шипами сапоги гулко стучали по мостовой. Где-то в темноте с шумом закрылось окно, и Христиану показалось, что издалека донесся едва слышный плач ребенка. Вскоре они свернули на широкий безлюдный бульвар и пошли вдоль закрытых кафе с опущенными жалюзи и со сложенными в кучи вдоль тротуаров стульями и столиками. Вдали сквозь деревья бульвара поблескивали огоньки – свидетельство того, что находившаяся в тот вечер в сердце Франции немецкая армия чувствует себя в полной безопасности. Размеренно шагая рядом с Брандтом на эти огоньки. Христиан мечтательно улыбался; под влиянием выпитого шампанского они казались ему такими уютными и дружески теплыми.

Сквозь пьяную дымку освещенный молодой луной Париж представлялся ему каким-то необыкновенно изящным и хрупким. Он чувствовал, что влюблен в этот город. Ему нравились избитые мостовые и узенькие извилистые улочки по обеим сторонам бульвара, как будто уводившие в другое столетие; нравились церкви, поднимавшиеся среди баров, публичных домов и бакалейных лавок; стулья с тонкими ножками, бережно сложенные сиденьями вниз на столиках в тени парусиновых тентов кафе; люди, прячущиеся за опущенными шторами; река, без которой нельзя было представить себе этот город и которой он еще не видел; рестораны, в которых он еще не был; девушки, которых он еще не встречал, но встретит завтра, когда рассеется ночной страх и они, постукивая высокими каблучками, появятся на столичных улицах в своих вызывающе красивых платьях. Христиану нравились и легенды, которые люди сложили об этом городе, и то, что во всем свете один только Париж в самом деле был таким, как его рисовали в легендах.

Теперь Христиан с удовольствием думал о том, что ему пришлось выдержать бой на дороге и убить человека, чтобы попасть в этот город. Ему даже показалось, что он любит убитого им маленького оборванного француза и лежавшего рядом с французом – так далеко от своей силезской фермы – ефрейтора Крауса с вишневым соком на губах. Он был рад, что прошел через такое испытание на дороге и в лесу и что смерть пощадила его. Ему нравилась война, потому что не было лучшего средства проверить, чего стоит человек, но вместе с тем было приятно сознавать, что скоро она кончится: ему вовсе не хотелось умирать.

Будущее представлялось Христиану радостным, он верил, что оно будет безмятежным и красивым, а все то, ради чего он рискует сейчас жизнью, станет незыблемым законом, и начнется новая эра, эра процветания и порядка.

Христиан подумал еще, что он любит Брандта, который, почти не шатаясь, идет рядом. Там, на дороге, Брандт хныкал, но все же сумел победить страх и сражался бок о бок с ним, хотя и придерживал рукой свой трясущийся локоть, когда стрелял через весеннюю листву в человека, который, конечно, убил бы Христиана, если бы смог.

Христиану нравилась эта тихая лунная ночь, под покровом которой он и Брандт – новые владыки города – плечом к плечу шагали по пустынным прекрасным улицам. Он понял в конце концов, что жил не напрасно, что не для того он родился, чтобы растрачивать попусту время, обучая ходьбе на лыжах детей и богатых бездельников. Он приносил пользу и будет ее приносить – чего еще может требовать человек от жизни?!

– Смотри-ка! – воскликнул Брандт, останавливаясь перед залитой лунным светом стеной церкви. Христиан взглянул на то место, куда указывал Брандт. В свете луны отчетливо выделялись написанные мелом крупные цифры: «1918». Христиан растерянно заморгал и покачал головой. Он понимал, что цифры имеют какое-то значение, но не сразу сообразил, какое именно.

– Тысяча девятьсот восемнадцатый год, – заметил Брандт. – Да, они помнят. Французы помнят.

Христиан снова взглянул на стену. Он внезапно почувствовал печаль и усталость; он был на ногах с четырех часов утра, а день выдался такой утомительный. Тяжело ступая, Христиан подошел к стене, поднял руку и стал медленно и методично стирать рукавом надпись.

5

Радио заглушало все остальные звуки в доме. Стояла солнечная июньская погода, свежая зелень покрывала холмы Пенсильвании, но Майкл почти не выходил из оклеенной обоями гостиной, обставленной легкой мебелью в колониальном стиле, и не отрываясь слушал ежеминутно прерываемые помехами одни и те же последние сообщения. Вокруг его кресла валялись газеты. Время от времени появлялась Лаура и с громким мученическим вздохом принималась подбирать их с пола и с подчеркнутой аккуратностью складывать в стопку. Но Майкл почти не замечал ее. Прильнув к радиоприемнику, он крутил ручки и вслушивался в голоса дикторов – сочные, вкрадчивые, напыщенные, твердившие снова и снова: «Покупайте препарат „Лайф-бой“, уничтожающий неприятный запах!»; «Две чайные ложки на стакан воды перед завтраком, и вы будете чувствовать себя прекрасно!»; «Ходят слухи, что Париж обороняться не будет. Немецкое верховное командование хранит молчание о положении своих ударных частей, которые продвигаются вперед, почти не встречая сопротивления разваливающейся французской армии».

– Мы обещали Тони, что сыграем сегодня в бадминтон, – кротко проговорила Лаура, появляясь в дверях.

Майкл продолжал молча сидеть у приемника.

– Майкл! – крикнула Лаура.

– Да? – отозвался он, не поворачивая головы.

– Ты понимаешь: бадминтон, Тони.

– Ну и что же? – Майкл от напряжения сморщил лоб, пытаясь одновременно слушать и Лауру и диктора.

– Но сетка-то еще не натянута.

– Натяну позднее.

– Когда позднее?

– Да отстань ты ради бога, Лаура! – вскипел Майкл. – Я сказал – позднее.

– Мне начинает надоедать это твое излюбленное словечко, – ледяным тоном ответила Лаура. На глазах у нее выступили слезы.

– Да перестань же!

– А ты перестань кричать на меня! – Слезы побежали по ее щекам, и Майклу стало жаль ее. Уезжая из Нью-Йорка, они собирались устроить себе нечто вроде отпуска, во время которого, хотя об этом не было сказано ни слова, надеялись в какой-то мере восстановить прежнюю дружбу и привязанность, утраченные в безалаберно проведенные после женитьбы годы. Контракт Лауры с кинофирмой в Голливуде кончился, и дирекция не сочла нужным продлить его. По каким-то необъяснимым причинам работу в другой студии она не нашла. Внешне Лаура была спокойна и весела и не жаловалась, однако Майкл знал, как тяжело она переживает свое унижение. Уезжая на месяц в загородный дом приятеля, Майкл дал себе слово быть внимательным и предупредительным. Они провели здесь только неделю, но эта неделя оказалась ужасной. Майкл целые дни слушал радио, а по ночам не мог спать. Расстроенный, с воспаленными глазами, он или мрачно бродил по дому, или усаживался читать в гостиной, забывал бриться, забывал помогать Лауре поддерживать порядок в очаровательном домике, предоставленном в их распоряжение.

– Прости меня, дорогая, – он обнял Лауру и поцеловал ее. Она улыбнулась сквозь слезы.

– Мне очень неприятно быть такой надоедливой, но ты же знаешь, что кое-что все-таки нужно делать.

– Конечно.

– Ну вот, ты уже совсем хороший, – засмеялась Лаура. – Мне так нравится, когда ты хороший.

Майкл тоже засмеялся, хотя с трудом скрывал раздражение.

– Ну, а сейчас тебе придется расплачиваться за то, что ты так мил со мной, – продолжала Лаура, прижавшись к его груди.

– И что же я должен сделать?

– Оставь этот смиренный тон, – вспылила Лаура. – Терпеть не могу, когда ты говоришь таким тоном.

Майкл едва сдерживал себя.

– Что же все-таки ты хочешь от меня? – спросил он, прислушиваясь к звукам собственного голоса и удивляясь, что может еще говорить так вежливо и мило.

– Во-первых, выключи этот проклятый приемник.

Майкл хотел было запротестовать, но передумал. Диктор в это время говорил: «Положение здесь все еще продолжает оставаться неясным, однако англичанам, видимо, удалось благополучно эвакуировать большую часть своей армии. Предполагается, что в ближайшее время развернется контрнаступление Вейгана…»¹⁷

– Майкл, дорогой! – напомнила Лаура.

Майкл поспешно выключил радио.

– Вот, пожалуйста. Для тебя я готов на все.

– Спасибо. – В улыбающихся, блестящих глазах Лауры уже не было ни единой слезинки. – Ну, а сейчас еще одна просьба.

– Что еще?

– Пойди побрейся.

Майкл вздохнул и провел рукой по щетине на подбородке.

– А стоит ли?

– У тебя такой вид, будто ты только что явился из ночлежки.

– Ладно. Уговорила.

– Ты сразу почувствуешь себя гораздо лучше, – добавила Лаура, собирая газеты, разбросанные вокруг кресла.

– Еще бы, – ответил Майкл и машинально снова взялся за ручки приемника.

– Ну дай отдохнуть хотя бы час! – умоляюще проговорила Лаура, прикрывая ладонью ручки настройки. – Только час! Иначе я сойду с ума. Без конца передают одно и то же, одно и то же!

– Дорогая, но ведь это же решающая неделя в нашей жизни.

– Пусть так, но зачем же доводить себя до сумасшествия? – с неумолимой логикой возразила Лаура. – Ведь французам это не поможет, правда?.. После того, как побреешься, не забудь, дорогой, натянуть сетку для бадминтона.

– Хорошо, – пожал плечами Майкл. Лаура чмокнула его в щеку и погладила по голове. Майкл отправился наверх.

Во время бритья он услышал, как начали собираться гости. Из сада доносились женские голоса, временами заглушаемые журчанием льющейся в раковину воды. На расстоянии они казались нежными и мелодичными. Лаура пригласила двух своих бывших учительниц-француженок из расположенной по соседству женской школы, где она училась в детстве. Они всегда хорошо относились к Лауре. Краем уха прислушиваясь к то усиливающимся, то затихающим голосам, Майкл решил, что мягкие интонации француженок куда приятнее самоуверенной металлической трескотни большинства знакомых ему американок. «Но я, пожалуй, не решусь сказать об этом вслух!» – усмехнулся он.

Майкл порезался и, с раздражением разглядывая в зеркало кровоточащую царапинку под подбородком, снова почувствовал себя выбитым из колеи.

С большого дерева в конце сада донеслось карканье ворон. Целая стая свила там гнезда и время от времени заглушала своими резкими криками все другие звуки, долетавшие из сада.

Побрившись, Майкл проскользнул в гостиную и тихонько включил приемник, но поймал только музыкальную программу. Женщина пела: «Не имею я ничего, но и этого мне слишком много…» По другой станции передавали увертюру из «Тангейзера» в исполнении военного оркестра. Приемник был слабенький и ловил всего две станции. Майкл выключил приемник и пошел в сад встречать гостей.

Джонсон в желтой тенниске в коричневую полоску был уже там. Он привел высокую, красивую девушку с серьезным, интеллигентным лицом. Пожимая ей руку, Майкл подумал: «Интересно, где сейчас жена Джонсона?»

– Мисс Маргарет Фримэнтл… – представила незнакомку Лаура. Мисс Фримэнтл сдержанно улыбнулась, а Майкл с завистью подумал: «Черт побери этого Джонсона! Где он находит таких красивых девушек?»

Затем Майкл пожал руки хрупким сестрам-француженкам. На них были изящные черные платья, когда-то, видимо, очень модные, хотя трудно было вспомнить когда именно. Обеим сестрам перевалило за пятьдесят. У них были зачесанные назад блестящие, словно покрытые лаком, волосы, нежный, бледный цвет лица и удивительно изящные, стройные ноги. Они обладали безупречными утонченными манерами, а долгие годы, проведенные в школе для девочек, приучили их относиться ко всему на свете с неисчерпаемым терпением. Майклу сестры всегда казались выходцами из прошлого века – вежливыми, замкнутыми, с хорошими манерами, но про себя осуждающими и время и страну, куда занесла их судьба. Сегодня, хотя и было заметно; что обе они тщательно готовились к визиту, искусно нарумянились и подвели глаза, на их лицах застыло какое-то отрешенное, мученическое выражение. Им, видимо, с трудом удавалось следить за ходом беседы.

Искоса посматривая на них, Майкл вдруг понял, что значит быть француженками сегодня, когда немцы находятся около Парижа и город, затаив дыхание, прислушивается к нарастающему грохоту пушек, когда американские дикторы то и дело прерывают джазовую музыку и передачу местных новостей, чтобы сообщить последние известия из Европы, тщательно, но на американский лад произнося столь знакомые сестрам названия: Реймс, Суассон, Марна, Компьен…

«Если бы я был деликатнее, – сказал себе Майкл, – и имел больше такта, если бы я не был таким неуклюжим, тупым буйволом, я отвел бы их в сторону и попытался найти нужные слова утешения». Однако Майкл знал, что ничего хорошего у него не получится, он обязательно скажет не то, что нужно, смутит женщин, и они почувствуют себя еще хуже. «Жаль, что таким вещам нас никто не догадался научить. Нас учили чему угодно, только не такту, отзывчивости и умению помочь человеку».

– Хотя и неприятно об этом говорить, – донесся до Майкла бархатный, уверенный голос Джонсона, – но я думаю, что вся эта история не что иное, как грандиозный обман.

– Как, как? – не поняв, спросил Майкл. Джонсон в изящной позе сидел на траве, по-мальчишески подняв колени, и улыбался мисс Фримэнтл, явно стараясь произвести на нее впечатление. Это раздражало Майкла, тем более что Джонсон, видимо, преуспевал в своих намерениях.

– Заговор, вот что, – ответил Джонсон. – Уж не хочешь ли ты сказать, что две сильнейшие в мире армии внезапно развалились сами по себе? Все это подстроено заранее.

– То есть другими словами, французы, по-твоему, умышленно сдают Париж немцам?

– Конечно.

– Вы не слышали, в последних известиях не передавали ни чего нового о Париже? – тихо спросила младшая из сестер, мисс Буллар.

– Нет, пока ничего нового не сообщалось, – как можно мягче ответил Майкл.

Обе дамы с улыбкой кивнули ему, словно он преподнес им по букету цветов.

– Да, город падет, – вставил Джонсон. – Попомните мои слова.

«За каким дьяволом мы пригласили сюда этого типа?» – сердито подумал Майкл.

– Сделка уже состоялась, – продолжал Джонсон, – а все остальное – камуфляж для обмана английского и французского народов. Недели через две немцы будут в Лондоне, а еще через месяц нападут на Советский Союз. – Последние слова он произнес торжествующе и гневно.

– А по-моему, ты неправ, – упрямо возразил Майкл. – Мне кажется, этого не случится. Все будет иначе.

– Как же именно?

– Не знаю. – Майкл чувствовал, что выглядит глупо в глазах мисс Фримэнтл, и, хотя ему было досадно, он продолжал упрямо стоять на своем. – Как-нибудь.

– Вот она, мистическая вера в то, что папочка позаботится обо всем и не пустит буку в детскую! – насмешливо заметил Джонсон.

– Прошу вас, не нужно! – вмешалась Лаура. – Неужели мы должны все время говорить об одном и том же? Кажется, мы собирались сыграть в бадминтон? Мисс Фримэнтл, вы играете в бадминтон?

– Играю, – ответила Маргарет, и Майкл механически отметил, что у нее низкий, чуть хрипловатый голос.

– И когда только народы наконец проснутся? – с чувством воскликнул Джонсон. – Когда они наберутся мужества взглянуть в лицо суровой действительности? Сколько порабощенных стран ждут освобождения! Эфиопия, Китай, Испания, Австрия, Чехословакия, Польша…

«О, как печально звучат эти названия, – подумал Майкл. – Их так часто упоминают, что они уже почти перестали волновать».

– Мировая буржуазия решила укрепить свою мощь, – продолжал Джонсон, и Майкл вспомнил все прочитанные на эту тему брошюры, – и вот как это делается. Несколько выстрелов из пушек, чтобы одурачить народ, несколько патриотических речей одряхлевших генералов, а затем – сделка подписана, скреплена печатями и вступила в силу.

«А ведь он, пожалуй, прав, – устало подумал Майкл. – Может быть, все, что он говорит, в какой-то мере соответствует действительности. И все же только самоубийца может себе позволить верить этому. Чтобы продолжать жить, нужно быть хоть чуточку легковерным». Но все равно было как-то неприятно слушать Джонсона, с важным видом изрекающего эти истины своим хорошо натренированным салонным голосом – такие голоса часто можно слышать на театральных премьерах, в дорогих ресторанах и на интимных вечерах. «Интересно, где теперь тот пьяный ирландец, что был на встрече Нового года, этот Пэрриш? Вероятно, и он повторил бы многое из того, что говорит Джонсон. В конце концов, утверждения Джонсона более или менее совпадают с партийной линией, но у Пэрриша все это звучало убедительнее. Наверное, он убит и скалит сейчас зубы где-нибудь на берегу Эбро… Во всяком случае, – злорадно подумал Майкл, взглянув на шоколадные спортивные брюки и ярко-желтую тенниску Джонсона, – во всяком случае, уж ты-то не станешь подставлять себя под пули! Можно в этом не сомневаться».

– Послушайте, – сказала Лаура, – мне страшно хочется сыграть в бадминтон. Дорогой мой, – она прикоснулась к руке Майкла, – шесты, сетка и принадлежности для игры на задней веранде.

Майкл вздохнул и тяжело поднялся с земли. Лаура все же, видимо, права: сегодня уж лучше играть в бадминтон, чем разговаривать.

– Я помогу вам, – проговорила мисс Фримэнтл, вставая и направляясь вслед за Майклом.

– Джонсон… – Майкл не удержался, чтобы не задеть Джонсона, – а тебе не приходило в голову, что ты можешь ошибиться?

– Конечно, могу, – с достоинством ответил Джонсон. – Но в данном случае я прав.

– Но должна ведь оставаться хоть маленькая надежда?

Джонсон засмеялся.

– Откуда ты черпаешь надежду в эти дни? – поинтересовался он. – Может, поделишься?

– Пожалуйста.

– На что же ты надеешься?

– Я надеюсь, – ответил Майкл, – что Америка примет участие в войне и… – Он заметил, что обе француженки пристально смотрят на него, с нетерпением ожидая его ответа.

– Ракетки лежат в том зеленом деревянном ящике, Майкл… – нервно сказала Лаура.

– Ты хочешь, чтобы и американцы участвовали в этой афере и расплачивались за нее своими жизнями? – иронически осведомился Джонсон. – Так, что ли?

– Если это необходимо, то да.

– Ну, это уже нечто новое для тебя. Да ты, оказывается, поджигатель войны!

– Я только сейчас, сию минуту впервые подумал об этом, – холодно заметил Майкл, стоя над сидящим на траве Джонсоном.

– Понимаю. Ты читаешь «Нью-Йорк таймс» и горишь желанием спасти цивилизацию, как мы ее понимаем, и все такое прочее.

– Да, я горю желанием спасти цивилизацию, как мы ее понимаем, и все такое прочее.

– Да хватит же! – умоляющим тоном сказала Майклу Лаура. – Не будь таким скверным!

– Уж если тебе так не терпится, – заявил Джонсон, – почему бы не поехать в Англию и не вступить в британскую армию? Чего ты ждешь?