Ирвин Шоу - Молодые львы - 1948 ВИБ

Солдаты стояли неподвижно, в полном молчании. Сержант остановился перед строем. На нем была мягкая армейская фуражка с наброшенной поверх целлофановой накидкой, какую носят офицеры. Рот его растянулся в узкую, как бритва, зловещую улыбку.

– Спасибо за внимание, ребята, – сказал сержант. – Теперь все мы знаем, где находимся и что из себя представляем. Разойдись!

Он повернулся и упругой походкой пошел прочь по ротной линейке. Солдаты стали расходиться.

– Я напишу своей матери, – сердито говорил Спир рядом с Майклом, когда они шли к палатке за котелками. – У нее есть знакомый сенатор от штата Массачусетс.

– Конечно, – вежливо сказал Майкл. – Обязательно напиши.

– Уайтэкр…

Майкл обернулся. Неподалеку стояла маленькая фигурка, утопающая в огромном дождевике. Что-то в ней показалось Майклу знакомым. Он подошел ближе. В надвигающейся темноте он смог разглядеть лицо, хранившее следы жестоких драк, рассеченную бровь, широкий рот с полными, растянутыми в легкой улыбке губами.

– Аккерман! – воскликнул Майкл. Они обменялись рукопожатием.

– Я не был уверен, что ты все еще помнишь меня, – сказал Ной. У него был ровный и низкий голос, значительно возмужавший по сравнению с тем, каким его помнил Майкл. Лицо Ноя в полумраке казалось очень худым и выражало какое-то новое, зрелое чувство покоя.

– Боже мой! – воскликнул Майкл, обрадованный тем, что в этой огромной массе незнакомых людей ему пришлось увидеть лицо, которое он видел раньше, встретить человека, с которым он когда-то дружил. Он испытывал такое чувство, как будто по счастливой случайности в мире врагов нашел союзника. – Ей-богу, я рад тебя видеть.

– Идешь жевать? – опросил Аккерман. В руке у него был котелок.

– Да, – Майкл взял Аккермана за руку. Под скользким материалом дождевика она показалась удивительно тонкой и хрупкой. – Только забегу за котелком. Пойдем со мной.

– Пошли. – Печально улыбаясь, он двинулся рядом с Майклом к его палатке. – Превосходная речь, – сказал Ной, – не правда ли?

– Чудесно поднимает боевой дух, – согласился Майкл. – Я чувствую себя после этой речи так, как будто перед ужином мне удалось уничтожить немецкое пулеметное гнездо.

Ной мягко улыбнулся.

– Армия… Ничего не поделаешь. Здесь так любят пичкать речами.

– Какое-то непреодолимое искушение, – сказал Майкл. – Пятьсот человек стоят в строю и не имеют права уйти или сказать что-нибудь в ответ… При таких условиях я бы сам не удержался.

– А что бы ты сказал? – спросил Ной.

– Я бы сказал: «Господи, помоги нам, – твердо ответил Майкл после минутного раздумья. – Господи, помоги всем ныне живущим; мужчинам, женщинам и детям».

Он нырнул в палатку и вышел с котелком в руках. Затем они медленно направились к длинной очереди, стоявшей у столовой.

Когда в столовой Ной снял дождевик, Майкл увидел над его нагрудным карманом «Серебряную звезду» и вновь почувствовал острый укол совести. «Он, конечно, получил ее не за то, что его сбило такси, – подумал Майкл. – Маленький Ной Аккерман, который начал службу вместе со мной; у него было столько причин наплевать на армию, и все же он, очевидно, не стал…»

– Сам генерал Монтгомери прицепил ее, – сказал Ной, заметив, что Майкл смотрит на медаль. – В Нормандии, мне и моему другу Джонни Бернекеру. Нам выдали со склада новое, с иголочки обмундирование. Там были Паттон и Эйзенхауэр. В штабе дивизии у нас был очень хороший начальник разведки, и он быстро протолкнул все это дело. Это было четвертого июля. Что-то вроде демонстрации англо-американской дружбы, – засмеялся Ной. – Генерал Монтгомери проявил свою добрую волю, приколов к моему кителю «Серебряную звезду». Что ж, на пять очков ближе к увольнению в запас.

Войдя в столовую, они сели за стол, где сидело уже около дюжины солдат, уплетающих за обе щеки подогретые консервы из рубленых овощей с мясом и жидкий кофе.

– И как не стыдно, – сказал Кренек, сидевший в дальнем конце стола, – отбирать у населения самые лучшие куски мяса для армии?

Никто не засмеялся на старую шутку, служившую Кренеку для застольной беседы в Луизиане, Фериане, Палермо…

Майкл ел с аппетитом. Друзья вспоминали все, что случилось за годы, отделяющие Флориду от лагеря пополнений. Майкл печально посмотрел на фотографию сына Ноя («Двенадцать очков, – сказал Ной. – У него уже семь зубов»), услышал о смерти Каули, Доннелли, Рикетта, о том, как оскандалился капитан Колклаф. Он чувствовал прилив тоски по старой, ставшей вдруг родной роте, которую он с такой радостью покинул во Флориде.

Ной держался совсем иначе. Он, казалось, был совершенно спокоен. Хотя он очень исхудал и сильно кашлял, но создавалось такое впечатление, будто он достиг какого-то внутреннего равновесия, мудрой, спокойной зрелости, и Майклу начинало казаться, что Ной гораздо старше его. Ной говорил спокойно, без горечи, от прежнего едва сдерживаемого бурного гнева не осталось и следа, и Майкл верил, что, если Ной останется в живых, он будет гораздо лучше подготовлен для послевоенной жизни, чем сам Майкл.

Помыв котелки и с удовольствием закурив сигары из своего пайка, они побрели в темноте к палатке Ноя, сопровождаемые музыкальным позвякиванием прицепленных сбоку котелков.

В лагере шел цветной фильм «Девушка с обложки журнала» с участием Риты Хейуорт, и все солдаты, жившие в одной палатке с Ноем, привлеченные прелестями голливудской звезды, отправились в кино. Друзья присели на койку Ноя, дымя сигарами и наблюдая, как голубой дым спиралью поднимается вверх.

– Завтра меня здесь уже не будет, – сказал Ной.

– Да ну! – воскликнул Майкл, внезапно ощутив горечь утраты. «Как несправедливо со стороны армии, – подумал он, – соединить вот таким образом друзей только за тем, чтобы через двенадцать часов снова разбросать их в разные стороны!» – Тебя включили в описки?

– Нет, – тихо сказал Ной. – Я просто смоюсь, и все.

Майкл медленно затянулся сигарой.

– В самовольную отлучку?

– Да.

«Боже мой, – подумал Майкл, вспоминая, что Ной сидел уже один раз в тюрьме, – разве этого ему было мало?»

– В Париж?

– Нет. Париж меня не интересует. – Ной наклонился и достал из вещевого мешка две пачки писем, аккуратно перевязанных шпагатом. Он положил одну пачку на кровать. Адреса на конвертах были написаны, несомненно, женским почерком. – Это от моей жены, – пояснил Ной. – Она пишет мне каждый день. А вот эта пачка… – он нежно помахал другой пачкой писем, – от Джонни Бернекера. Он пишет мне всякий раз, когда у него выдается свободная минута. И каждое письмо заканчивается словами: «Ты должен вернуться к нам».

– А! – сказал Майкл, пытаясь вспомнить Джонни Бернекера. Он смутно представлял себе высокого, худощавого, светловолосого парня с нежным, девичьим цветом лица.

– Джонни вбил себе в голову, что если я вернусь в роту и буду рядом с ним, то мы выйдем из войны живыми. Он замечательный парень. Это лучший человек, какого я когда-либо встречал в своей жизни. Я должен вернуться к нему.

– Зачем же уходить самовольно? – спросил Майкл. – Почему бы тебе не пойти в канцелярию и не попросить их направить тебя обратно в свою роту?

– Я ходил, – сказал Ной. – Этот перуанец сказал, чтобы я убирался к чертовой матери. Он, мол, слишком занят. Здесь не биржа труда, и я пойду туда, куда меня пошлют. – Ной медленно перебирал пальцами письма Бернекера, издававшие сухой, шуршащий звук. – А ведь я побрился, погладил обмундирование и нацепил свою «Серебряную звезду». Но она не произвела на него никакого впечатления. Поэтому я ухожу завтра после завтрака.

– Ты наживешь кучу неприятностей, – старался удержать его Майкл.

– Нет. – Ной покачал головой. – Люди уходят каждый день. Вот, например, вчера один капитан ушел. Ему надоело здесь болтаться. Он взял с собой только сумку с продуктами. Ребята забрали все, что осталось, и продали французам. Если ты идешь не в Париж, а к фронту, военная полиция не станет тебя беспокоить. Третьей ротой командует теперь лейтенант Грин (я слышал, что он стал уже капитаном), а он прекрасный парень. Он оформит все как полагается. Он будет рад меня видеть.

– А ты знаешь, где они сейчас? – спросил Майкл.

– Узнаю. Это не так уж трудно.

– Ты не боишься снова попасть в беду после всей этой истории в Штатах?

Ной мягко улыбнулся.

– Дружище, – сказал он, – после Нормандии все, что может сделать со мной армия США, уже не кажется страшным.

– Ты лезешь на рожон.

Ной пожал плечами.

– Как только я узнал в госпитале, что мне не суждено умереть, я написал Джонни Бернекеру, что вернусь. Он ждет меня. – В его голосе прозвучала спокойная решимость, не допускающая дальнейших уговоров.

– Ну что ж, счастливого пути, – сказал Майкл. – Передай от меня привет ребятам.

– А почему бы тебе не пойти со мной?

– Что, что?

– Пойдем вместе, – повторил Ной. – У тебя будет гораздо больше шансов выйти из войны живым, если ты попадешь в роту, где у тебя есть друзья. Ты, конечно, не возражаешь выйти из войны живым?

– Нет, – слабо улыбнулся Майкл, – конечно, нет.

Он не сказал Ною о тех днях, когда ему было почти все равно, останется ли он в живых или нет, о тех дождливых, томительных ночах в Нормандии, когда он считал себя таким бесполезным, когда война представлялась ему только все разрастающимся кладбищем, огромной фабрикой смерти. Он не стал рассказывать об унылых днях, проведенных в английском госпитале в окружении искалеченных людей, поставляемых полями сражений Франции, во власти умелых, но бессердечных докторов и сиделок, которые не разрешили ему даже на сутки съездить в Лондон. Они смотрели на него не как на человеческое существо, нуждающееся в утешении и помощи, а как на плохо заживающую ногу, которую нужно кое-как починить, чтобы как можно скорее отправить ее хозяина обратно на фронт.

– Нет, – сказал Майкл. – Я, конечно, не против того, чтобы остаться в живых к концу войны. Хотя, скажу тебе по правде, я предчувствую, что через пять лет после окончания войны все мы, возможно, будем с сожалением вспоминать каждую пулю, которая нас миновала.

– Только не я, – сердито буркнул Ной. – Только не я. У меня никогда не будет такого дурацкого чувства.

– Конечно, – виновато проговорил Майкл. – Извини меня за эти слова.

– Ты попадешь на фронт как пополнение, – сказал Ной, – и твое положение будет ужасным. Все старые солдаты – друзья, они чувствуют ответственность друг за друга и сделают все возможное, чтобы спасти товарища. Это означает, что всю грязную, опасную работу поручают пополнению. Сержанты даже не удосуживаются запомнить твою фамилию. Они ничего не хотят о тебе знать. Они просто выжимают из тебя все, что возможно, ради своих друзей, а потом ждут следующего пополнения. Ты пойдешь в новую роту один, без друзей, и тебя будут посылать в каждый патруль, совать в каждую дырку. Если ты попадешь в какой-нибудь переплет и встанет вопрос, спасать ли тебя или одного из старых солдат, как ты думаешь, что они станут делать?

Ной говорил страстно, не отрывая черных, настойчивых глаз от лица Майкла, и тот был тронут заботливостью парня. «Черт возьми, ведь я сделал так мало для него, когда ему пришлось туго во Флориде, – вспомнил Майкл» – и не очень-то помог его жене там, в Нью-Йорке. Имеет ли представление эта хрупкая, смуглая женщина о том, что говорит сейчас ее муж здесь, на сыром поле около Парижа? Знает ли она, какую огромную скрытую работу в поисках нужных решений проделал его мозг в эту холодную, дождливую осень, вдали от родины, для того чтобы он мог когда-нибудь вернуться домой, погладить ее руку, взять на руки своего сына?.. Что они знают о войне там, в Америке? Что пишут корреспонденты о лагерях для пополнения на первых полосах газет?»

– Ты должен иметь друзей, – горячо убеждал Ной. – Ты не должен допустить, чтобы тебя послали туда, где нет друзей, которые сумеют тебя защитить…

– Хорошо, – тихо сказал Майкл, взяв Ноя за руку, – я пойду с тобой.

Но сказал он это не потому, что считал себя человеком, который нуждается в друзьях.

34

Какой-то военный священник, ехавший на джипе, подобрал их по другую сторону Шато-Тьерри. День был пасмурный, и в старых памятниках на кладбищах, в поржавевших проволочных заграждениях времен прошлой войны чувствовался мрачный дух запустения.

Священник, еще молодой человек с южным акцентом, оказался очень разговорчивым. Он был прикомандирован к истребительной группе и теперь направлялся в Реймс, чтобы выступить в качестве свидетеля по делу одного пилота, которого должен был судить военный суд.

– Бедный мальчик, – говорил священник, – трудно представить себе лучшего парня. Имеет прекрасный послужной список, двадцать два боевых вылета, сбил один немецкий самолет наверняка и два предположительно, и, несмотря на все это, полковник лично просил меня не выступать в качестве свидетеля. Но я считаю своим христианским долгом быть там и сказать свое слово в суде.

– Что же он натворил? – спросил Майкл.

– Нарушил общественный порядок на вечере, устроенном Красным Крестом: помочился на пол во время танцев.

Майкл ухмыльнулся.

– Поведение, недостойное офицера, говорит полковник, – раздраженно сказал священник. – Парень был немного выпивши, и я не знаю, что ему взбрело в голову. Я лично заинтересован в этом деле: я имел длительную переписку с офицером, который ведет защиту. Он очень ловкий парень, прихожанин епископальной церкви, до войны был адвокатом в Портленде. Да, сэр. И полковнику не удастся помешать мне сказать то, что я должен сказать, и он хорошо знает об этом. Да ведь полковник Баттон, – с негодованием воскликнул священник, – меньше чем кто-либо другой, имеет право отдавать под суд человека по такому обвинению. Я намерен рассказать суду о проделках полковника на танцах в Далласе, в самом сердце Соединенных Штатов Америки, в присутствии американских женщин. Можете мне не верить, но полковник Баттон, в полной парадной форме, помочился в кадку с пальмой в танцевальном зале одной из гостиниц в центре города. Я видел это собственными глазами. Но ведь у него большой чин, и это дело замяли. Но теперь все это выплывет наружу. Я этого так не оставлю.

Пошел сильный дождь. Вода лила ручьем на старые земляные сооружения и прогнившие деревянные столбы, на которых в 1917 году была натянута проволока. Священник сбавил скорость, всматриваясь в дорогу через затуманенное ветровое стекло. Ной, сидевший впереди рядом со священником, действовал ручным стеклоочистителем. Они проезжали мимо небольшого кладбища, расположенного возле дороги, где были похоронены французы, погибшие при отступлении в 1940 году. На некоторых могилах были поблекшие искусственные цветы, а посредине стояла небольшая статуя святого в застекленном ящике, установленная на сером деревянном пьедестале. Майкл отвернулся от священника, думая о том, как переплетаются события разных войн. Священник резко затормозил и задом подвел машину к маленькому французскому кладбищу.

– Это будет очень интересный снимок для моего альбома, – сказал священник. – Не встанете ли вы, ребята, вот здесь, перед этим кладбищем?

Майкл и Ной вышли из машины и стали перед оградой: «Pierre Sorel, – прочитал Майкл на одном из крестов, – Soldat premiere classe, ne 1921, mort 1940»¹⁰⁰. Искусственные лавровые листья, обвитые черными траурными лентами, пролежали под проливными дождями и жарким солнцем вот уже больше четырех лет.

– С начала войны у меня накопилось больше тысячи фотографий, – сказал священник, деловито орудуя блестящей «лейкой». – Это будет ценнейшая коллекция. Чуть левее, пожалуйста, ребята. Вот так. – Щелкнул затвор. – Прекрасный аппаратик, – с гордостью сказал священник. – Можно снимать при любом освещении. Я выменял его у пленного фрица за двадцать пачек сигарет. Только фрицы умеют делать хорошие фотоаппараты. У них есть терпение, которого не хватает нам. Теперь, ребята, дайте мне адреса ваших родных в Штатах, я отпечатаю две лишних карточки и пошлю им: пусть посмотрят, как хорошо вы выглядите.

Ной назвал священнику адрес Плаумена в Вермонте для передачи Хоуп. Священник аккуратно записал адрес в блокнот в черном кожаном переплете с крестом.

– Насчет меня не беспокойтесь, – сказал Майкл. Ему не хотелось, чтобы мать и отец увидели на фотографии своего сына, такого худого, изможденного, в плохо подогнанном обмундировании, стоящего под дождем на обочине дороги перед кладбищем, где похоронены десять молодых французов. – Мне не хочется доставлять вам хлопоты, сэр.

– Чепуха, мой мальчик. Есть, же у тебя такой человек, которому будет приятно получить твою фотографию. Не поверите, сколько теплых писем я получаю от родителей, которым я посылал фотографии их сыновей. Ты такой симпатичный, даже красивый парень, наверное, у тебя есть девушка, которой хотелось бы иметь твою карточку на столике возле кровати.

Майкл задумался.

– Мисс Маргарет Фримэнтл, – сказал он, – Нью-Йорк, Десятая улица, дом двадцать шесть. Это как раз то, чего ей не хватает на столике у кровати.

Пока священник записывал адрес в свой блокнот, Майкл думал о том, как Маргарет получит его фотографию с запиской священника в своей уютной квартирке на тихой улице Нью-Йорка. «Может быть, теперь она напишет… Впрочем, ей-богу, не знаю, что она может мне написать и что бы я ей ответил. Люблю. Привет из Франции. До встречи через миллион лет. Затем подпись: твой взаимозаменяемый возлюбленный Майкл Уайтэкр, военно-учетная специальность номер семьсот сорок пять, у могилы Пьера Сореля, родившегося в тысяча девятьсот двадцать первом году, умершего в тысяча девятьсот сороковом году, во время дождя. Прекрасно провожу время, желаю, чтобы ты…»

Они сели в джип, и священник осторожно повел машину по узкой и скользкой дороге со следами танковых гусениц и колеями, оставленными тысячами прошедших по ней тяжелых армейских машин.

– Вермонт, – любезно обратился священник к Ною, – довольно скучное место для молодого человека, а?

– Я не собираюсь там жить после войны, – ответил Ной. – Думаю переехать в Айову.

– Почему бы тебе не переехать в Техас? – гостеприимно предложил священник. – Вот там есть где развернуться человеку! У тебя есть кто-нибудь в Айове?

– Да, конечно, – кивнул Ной. – Дружок мой оттуда, Джонни Бернекер. Его мать нашла нам дом, который можно снять за сорок долларов в месяц, а дядя, владелец газеты, обещал взять меня к себе, как только я вернусь. Обо всем уже договорено.

– Газетчиком, значит, будешь? – понимающе кивнул священник. – Веселая жизнь. Да и денег куры не клюют.

– Нет, это не такая газета, – возразил Ной. – Она выходит раз в неделю, а тираж – восемь тысяч двести экземпляров.

– Ничего, для начала и это неплохо. Трамплин для будущих больших дел.

– Мне не нужно никаких трамплинов, – тихо проговорил Ной. – Я не хочу жить в большом городе и не стремлюсь сделать карьеру. Я просто хочу поселиться в маленьком городишке в Айове и жить там до конца дней с женой и сыном и с моим другом Джонни Бернекером. А когда мне захочется путешествовать, я пройдусь до почтамта.

– О, тебе надоест такая жизнь, – сказал священник. – Теперь, когда ты увидел свет, маленький городишко покажется тебе слишком скучным.

– Думаю, что нет, – твердо сказал Ной, энергично водя стеклоочистителем. – Такая жизнь мне не надоест.

– Ну, значит, мы с тобой разные люди. – Священник засмеялся. – Я родился и жил в небольшом городке, и он мне уже надоел. Впрочем, сказать вам правду, не думаю, что меня особенно ждут дома. Детей у меня нет, а когда началась война и я понял, что мой долг вступить в армию, жена сказала мне: «Эштон, выбирай: или служба военных священников, или твоя жена. Я не собираюсь пять лет сидеть одна дома и думать, как ты порхаешь по всему свету, свободный как птица, и путаешься бог знает с какими женщинами. Эштон, – сказала она, – и не пытайся меня одурачить». Я пытался ее разубедить, но она упрямая женщина. Ручаюсь, как только я вернусь домой, она начнет дело о разводе. Как видите, мне пришлось принять довольно-таки серьезное решение. Ну что ж, – покорно вздохнул он, – в общем, получилось не так уж плохо. В Двенадцатом госпитале есть очень симпатичная сестрица, и она помогает мне сносить все горести и печали. – Он ухмыльнулся. – Я так увлечен этой сестрой и фотографией, что совсем не остается времени подумать о жене. Пока есть женщина, способная утешить меня в часы отчаяния, и достаточно фотопленки, я могу смело смотреть в лицо судьбе…

– Где вы достаете столько пленки? – поинтересовался Майкл, вспомнив тысячу фотографий для альбома и зная, как трудно достать даже одну катушку пленки в месяц в военной лавке.

Священник хитро прищурился и приложил палец к носу.

– Вначале были трудности, но теперь все наладилось. Да, теперь все в порядке. Я достаю лучшую пленку в мире. Когда ребята возвращаются с задания, я прошу у инженера группы разрешения отрезать незасвеченные концы пленки на фотопулеметах. Вы не представляете себе, сколько пленки можно накопить таким образом. Последний инженер группы стал проявлять недовольство по этому поводу и вот-вот уже собирался доложить полковнику, что я ворую государственное имущество. Я никак не мог с ним договориться. – Священник задумчиво улыбнулся. – Но теперь все неприятности кончились, – заключил он.

– Как же вам удалось это устроить? – спросил Майкл.

– Инженер улетел на задание. Он был хорошим летчиком, настоящий талант, – с восхищением сказал священник. – Он сбил «мессершмитта» и, когда возвращался на свой аэродром, ради бахвальства спикировал на радиомачту. Да… бедняга не рассчитал, на каких-нибудь два фута, и пришлось по кускам собирать его тело по всему аэродрому. Но зато, ребята, я устроил этому парню такие пышные похороны, каких еще не видела американская армия. Настоящие похороны по первому разряду, с речами и всем прочим… – Священник хитро ухмыльнулся. – Теперь я получаю столько пленки, сколько мне нужно.

Майкл изумленно взглянул на священника, думая, уж не пьян ли он, но тот вел машину легко и уверенно и был трезв, как судья. «Ох уж эта армия! – подивился Майкл. – Каждый старается извлечь для себя какую-нибудь пользу».

Из-под дерева, стоявшего у обочины, вышел на дорогу человек и помахал рукой. Священник остановил машину. Это был лейтенант авиации, одетый в насквозь промокшую морскую куртку. В руках он держал автомат со складным стволом.

– Вы в Реймс? – спросил лейтенант.

– Лезь в джип, парень, – добродушно сказал священник, – садись на заднее сиденье. Машина священника останавливается по просьбе каждого на всех дорогах.

Лейтенант занял место рядом с Майклом, и джип помчался дальше сквозь плотную пелену дождя. Майкл искоса взглянул на лейтенанта. Он был очень молод, еле двигался от усталости, а одежда была ему явно не по росту. Лейтенант заметил пристальный взгляд Майкла.

– Вас, наверно, интересует, что я здесь делаю, – сказал лейтенант.

– Нет, что вы, – поспешно ответил Майкл, не желая касаться этой скользкой темы. – Нисколько.

– Ох, и достается же мне, – проговорил лейтенант, – никак не могу найти свою планерную группу.

Майкл недоумевал, как это можно потерять целую группу планеров, да еще на земле, но расспрашивать дальше не стал.

– Я участвовал в этой Арнемской истории в Голландии¹⁰¹, – продолжал лейтенант, – и меня сбили в самой гуще немецких позиций.

– Англичане, как обычно, испортили все дело, – вмешался священник.

– Да? – устало спросил лейтенант. – Я не читал газет.

– Что же случилось? – спросил Майкл. Как-то не верилось, что этот бледный юноша, с таким нежным лицом, мог быть сбит на планере в тылу немцев.

– Это был мой третий боевой вылет: высадка в Сицилии, высадка в Нормандии и эта, третья по счету. Нам обещали, что это будет последняя. – Он слабо ухмыльнулся. – Что касается меня, они, черт возьми, были близки к истине. – Он пожал плечами. – Хотя все равно я не верю. Нас еще высадят и в Японии. – Он дрожал в своей мокрой, не по росту одежде. – А меня это мало радует, и даже совсем не радует. Я раньше считал себя чертовски смелым летчиком, из тех, что насчитывают по сотне боевых вылетов, но теперь понял, что я не из того теста. Когда я в первый раз увидел разрыв зенитного снаряда возле крыла, я потерял способность наблюдать. Я отвернулся и полетел вслепую. Вот тогда я и сказал себе: «Фрэнсис О'Брайен, война – не твое призвание».

– Фрэнсис О'Брайен, – спросил священник, – вы католик?

– Да, сэр.

– Мне хотелось бы узнать ваше мнение по одному вопросу, – сказал священник, сгорбившись над рулем. – В одной нормандской церкви, которую немножко поковыряла наша артиллерия, я обнаружил маленький орган с ножной педалью и перевез его на аэродром для своих воскресных служб, а потом дал объявление, что требуется органист. Единственным органистом в группе оказался техник-сержант, оружейный мастер. Он был итальянец, католик, но играл на органе, как Горовиц¹⁰² на рояле. Я взял одного цветного парня нагнетать воздух в орган, и в первое же воскресенье мы провели самую удачную службу за всю мою практику. Даже полковник почтил нас своим присутствием и пел гимны, как лягушка весной, и все были довольны этим новшеством. Но в следующее воскресенье итальянец не явился, и, когда я, наконец, нашел его и спросил, в чем дело, он сказал, что совесть не позволяет ему играть на органе песни для языческого ритуала. Теперь скажите, Фрэнсис О'Брайен, как католик и офицер, считаете ли вы, что техник-сержант проявил истинный христианский дух?

Пилот тихо вздохнул. Было ясно, что в данный момент он не в состоянии высказать разумные суждения по такому важному вопросу.

– Видите ли, сэр, – сказал он, – это дело совести каждого…

– А вы бы стали играть для меня на органе? – вызывающе спросил священник.

– Да, сэр.

– И вы умеете играть?

– Нет, сэр.

– Спасибо, – мрачно сказал священник. – Да, кроме этого макаронника, никто в группе не умел играть. С тех пор я отправляю службу без музыки.

Долгое время они ехали молча под моросящим холодным дождем мимо виноградников и следов прошлых войн.

– Лейтенант О'Брайен, – сказал Майкл, почувствовав симпатию к бледному, нежному юноше, – если не хотите, можете не говорить, но как вам удалось вырваться из Голландии?

– Я могу рассказать, – ответил О'Брайен. – Правое крыло планера начало отрываться, и я сообщил на буксирующий самолет, что вынужден отцепиться. Я с трудом сел на поле, и, пока вылезал из кабины, все солдаты, которых я вез, разбежались в разные стороны, так как нас стал обстреливать пулемет из группы домиков, расположенных примерно в тысяче ярдов. Я старался убежать как можно дальше и по пути сорвал и выбросил свои крылышки, потому что люди становятся бешеными, когда поймают летчиков противника. Вы знаете, что при бомбардировке военных объектов бывают ошибки, из-за которых страдают местные жители. Бывают среди них и убитые. Так что, если попадешься с крылышками, хорошего не жди. Я три дня пролежал в канаве, потом пришел крестьянин и дал мне поесть. В ту же ночь он провел меня через линию фронта в расположение английского разведывательного подразделения. Они направили меня в тыл. Вскоре я попал на американский эсминец. Вот откуда у меня эта куртка. Эсминец две недели слонялся в Ла-Манше. Боже мой, никогда в жизни меня так не рвало. Наконец, меня высадили в Саутгемптоне, и мне удалось доехать на попутных машинах туда, где раньше стояла наша группа. Но неделю назад они выехали во Францию. Меня объявили пропавшим без вести, и бог знает, что теперь делается с моей матерью, а все мои вещи отослали в Штаты. Никто мною не интересовался. Пилот планера, видимо, причиняет всем одни только неприятности, когда не намечается выброска воздушного десанта, и никто, очевидно, не имеет полномочий выплатить мне жалование, отдать мне распоряжения. Всем на меня наплевать. – О'Брайен беззлобно усмехнулся. – Я слышал, что моя группа где-то здесь, возле Реймса, вот я и добрался в Шербур на грузовом пароходе, который вез боеприпасы и продовольствие. Погулял два дня в Париже, на свой страх и риск. Правда, лейтенанту, которому не платили жалование в течение двух месяцев, в Париже делать нечего… и вот я здесь…