Ирвин Шоу - Молодые львы - 1948 ВИБ

Они медленно направились в сторону Пиккадилли.

– Сегодня вечером я кое-что решила, – сказала Луиза.

– Что именно? – спросил Майкл.

– Я должна добиться, чтобы тебя произвели в офицеры. Хотя бы в лейтенанты. Глупо оставаться всю жизнь рядовым. Я хочу поговорить кое с кем из моих друзей.

Майкл рассмеялся.

– Побереги свою энергию, – сказал он.

– А разве ты не хотел бы быть офицером?

– Может быть. Я как-то об этом не думал. Во всяком случае, не трать понапрасну свои силы.

– Почему?

– Они не смогут этого сделать.

– Они могут сделать абсолютно все, – сказала Луиза. – И если я их попрошу…

– Ничего из этого не выйдет. Дело пойдет в Вашингтон, а там откажут.

– Почему?

– Потому что в Вашингтоне сидит человек, который утверждает, что я коммунист.

– Чепуха.

– Чепуха-то чепуха, но дело обстоит именно так.

– А ты в самом деле коммунист?

– Примерно такой же, как Рузвельт, – ответил Майкл. – Его тоже они не произвели бы в офицеры.

– А ты пытался?

– Да.

– Ах, боже мой, – воскликнула Луиза, – какой глупый мир!

– Это, в конце концов, не так важно, – сказал Майкл. – Мы все равно выиграем войну.

– И тебя все это не взбесило, когда ты узнал? – спросила Луиза.

– Разве лишь самую малость, – ответил Майкл. – Я скорее был опечален, чем взбешен.

– Неужели тебе не хотелось бросить все к чертям?

– В течение первого часа или двух. Потом я решил, что это ребячество.

– Ты чертовски благоразумен.

– Возможно. Впрочем, это не совсем верно, не так уж я благоразумен, – возразил Майкл. – Все равно ведь я не ахти какой солдат. Армия не много теряет. Когда я пошел в армию, я решил, что отдаю себя в полное ее распоряжение. Я верю в войну. Это не означает, что я верю в армию. Я не верю ни в какую армию. Нельзя ждать справедливости от армии, и если ты здравомыслящий взрослый человек, то ждешь от нее только победы. И если уж вопрос стоит именно так, то наша армия, вероятно, самая справедливая из всех когда-либо существовавших. Я надеюсь, что армия позаботится обо мне настолько, насколько это возможно, что она не допустит, чтобы меня убили, если сумеет, и что в конце концов она победит настолько малой ценой, насколько предвидение и искусство человека могут это обеспечить. «Довольно для каждого дня своей победы»⁶⁷.

– Это цинизм, – сказала Луиза. – Бюро военной информации это не понравилось бы…

– Возможно, – сказал Майкл. – Я считал, что в армии царит коррупция, жестокость, расточительство, непроизводительная трата сил, и оказалось, что она действительно страдает всеми этими пороками, как и все другие армии, только в значительно меньшей мере, чем мне казалось. В ней нет, например, такой коррупции, как в немецкой армии. Тем лучше для нас. Победа, которую мы одержим, не будет такой блестящей, какой она могла бы быть, если бы армия была иной, но это будет наилучшая победа, на которую можно рассчитывать в наше время, и я благодарен ей за это.

– Что ты собираешься делать? – властно спросила Луиза. – Торчать в этой дурацкой конторе и всю войну похлопывать хористок по заду?

– Другие и не так еще живут во время войны, – усмехнулся Майкл. – Но я не думаю заниматься только этим. Так или иначе, – проговорил он задумчиво, – в конце концов меня переведут куда-нибудь в другое место, где я должен буду отработать свой хлеб, где я должен буду убивать и где могут убить и меня.

– И как же ты смотришь на такую перспективу? – спросила Луиза.

– Мне страшно.

– Почему ты так уверен, что это случится?

– Не знаю, – ответил он. – Просто предчувствие. Какое-то мистическое чувство, что я должен выполнить свой долг и справедливость должна восторжествовать и по отношению ко мне. Еще с тридцать шестого года, со времени войны в Испании, у меня было такое чувство, что в один прекрасный день от меня потребуют расплаты. Год за годом я уклонялся от нее, и с каждым днем это чувство становилось все сильнее. Да! От меня непременно потребуют расплаты.

– Ты думаешь, что еще не расплатился?

– Только отчасти, – улыбнулся Майкл. – Проценты по задолженности. Основная же сумма долга остается нетронутой. В один прекрасный день с меня потребуют весь долг сполна, и платить придется, конечно, не в объединении зрелищных предприятий.

Они свернули на Сент-Джеймс-стрит. В конце улицы виднелась темная громада средневекового дворца с тускло освещенным циферблатом часов, мягким серым пятном вырисовывающимся на фоне зубчатых стен.

– Может быть, – проговорила Луиза, улыбаясь в темноту, – в конце концов из тебя офицера и не получилось бы.

– Вполне возможно, – мрачно согласился Майкл.

– Но ты мог бы по крайней мере стать сержантом.

Майкл рассмеялся.

– Как измельчали времена: мадам Помпадур⁶⁸ в Париже добывает для своего фаворита маршальский жезл, а Луиза Маккимбер забирается в постель короля ради трех сержантских лычек для своего рядового.

– Не говори гадости, – с достоинством отрезала Луиза. – Ты ведь не в Голливуде.

Три подвыпивших английских матроса в обнимку пересекали по диагонали широкую улицу, распевая похабную песенку.

– Я вспоминал Достоевского перед нашей сегодняшней встречей, – начал Майкл.

– Ненавижу образованных людей, – решительно заявила Луиза.

– У Достоевского, кажется, князь Мышкин хотел жениться на проститутке, желая искупить свой грех и свою вину.

– Я читаю только «Дейли экспресс», – отрезала Луиза.

– Теперь не такие суровые времена, – продолжал Майкл. – Я не женюсь ни на ком. За свою вину я только остаюсь рядовым. Это не так уж трудно. В конце концов, таких, как я, целых восемь миллионов…

Майкл и Луиза свернули в боковую улицу, где от бомб пострадал только один дом. Матросы, с трудом сохраняя равновесие и продолжая орать, удалялись в сторону дворца, и их молодые и приятные, несмотря на безобразное содержание песни, голоса звучали все более приглушенно.

Клуб-ресторан для союзных войск, несмотря на громкое название, представлял собой всего лишь полуподвальное помещение из трех небольших комнат, украшенных пыльными флагами. Длинная доска, прибитая к двум бочкам, служила стойкой. Иногда там можно было достать оленьи котлеты, шотландскую семгу и бутылку пива, которое хозяйка бара, угождая вкусам американцев, держала в жестяном наполненном льдом корыте. Французы почти всегда могли получить там бутылку алжирского вина по твердой цене. Это было место, где алкоголь делал братьями людей всех рангов, ибо они твердо знали, что холодный свет дня изгладит из памяти неблагоразумные поступки прошедшей ночи. Почти всякий мог пользоваться кредитом, если он в этом нуждался, и никого особенно не торопили с уплатой долга.

Когда Майкл и Луиза вошли в бар, в задней комнате кто-то играл на пианино. Два английских сержанта стояли у стойки и тихо напевали. Американская девушка-ефрейтор из вспомогательного женского корпуса спала, положив голову на плечо французского матроса. За большим столом пожилой американский подполковник по фамилии Пейвон, похожий на опереточного комика, держал речь перед четырьмя военными корреспондентами. Пейвон родился в Бруклине, в тридцатых годах содержал цирк во Франции, а в начале войны служил во французской кавалерии. Он всегда курил длинные дорогие сигары. В углу, почти никем не замеченный, сидел огромного роста смуглый француз, которого, как говорили, по заданию английской разведки два-три раза в месяц сбрасывали на парашюте во Францию. Он был известен тем, что грыз стеклянные рюмки, когда напивался и впадал в минорное настроение. В маленькой кухне, расположенной за задней комнатой, высокий тучный старшина из американской военной полиции, который крутил любовь с одной из женщин, работавших в баре, стоял у плиты и жарил себе целую сковородку рыбы. За маленьким столиком около кухни шла игра в покер в две руки между военным корреспондентом и двадцатитрехлетним майором-летчиком, который только что вернулся после бомбежки Киля. Майкл услышал, как майор сказал: «Ставлю сто пятьдесят фунтов», и увидел, как он мрачно написал долговую расписку и положил ее на середину стола.

– Принимаю и ставлю сто пятьдесят, – ответил его противник, который носил форму американского военного корреспондента, но, судя по произношению, был венгром. Затем он тоже написал расписку на сто пятьдесят фунтов и бросил ее на середину стола поверх кучки бумажных денег.

– Два виски, пожалуйста, – сказал Майкл английскому младшему капралу, который всегда стоял за стойкой, когда приезжал в Лондон в отпуск.

– К сожалению, виски кончилось, полковник, – ответил капрал. У него совсем не было зубов, и Майкл решил, что от армейской пищи его десны должны быть в ужасном состоянии.

– В таком случае два джина.

Капрал, на котором поверх военного обмундирования был надет испачканный серый фартук, ловко и любовно налил две порции джина.

Из соседней комнаты, где играли на пианино, были слышны дребезжащие мужские голоса:

Отец торгует на базаре,

Мамаша гонит самогон,

Сестра гуляет на бульваре —

Деньжонки прут со всех сторон!

Майкл поднял свой стакан.

– Будем здоровы, – сказал он Луизе.

Они выпили.

– Шесть шиллингов, полковник, – напомнил капрал.

– Запиши в книгу, – сказал Майкл. – Сегодня я банкрот. Жду крупную сумму из Австралии. У меня там младший брат – майор военно-воздушных сил. Он получает летную надбавку и суточные.

Капрал тщательно нацарапал фамилию Майкла в замасленной книге, потом открыл две бутылки теплого пива для сержантов-летчиков, которые, услышав звуки мелодии, доносившиеся из соседней комнаты, направились туда со стаканами в руках.

– Я хочу обратиться к вам от имени генерала де Голля, – заговорил смуглый француз, который грыз рюмки, прервав на время это занятие. – Всех присутствующих покорнейше прошу встать в честь генерала Шарля де Голля, вождя Франции и французской армии.

Все с безразличным видом поднялись в честь генерала французской армии.

– Мои дорогие друзья, – громким голосом с сильным русским акцентом начал француз. – Я не верю тому, что пишут в газетах. Я ненавижу газеты и всех газетчиков. – Он гневно взглянул в сторону четырех корреспондентов, окруживших подполковника Пейвона. – Генерал Шарль де Голль – это демократ и человек чести. – Он сел и мрачно посмотрел на изгрызенную рюмку.

Все снова сели на свои места. Из задней комнаты доносилась печальная песня английских летчиков.

– Господа, – раздался вдруг голос пожилой блондинки, спавшей на стуле у стены. Ее очки висели на одном ухе. Она открыла глаза, улыбнулась всем присутствующим и указала на американку из женского вспомогательного корпуса, которая в этот момент возвращалась из ванной комнаты. – Эта женщина украла у меня шарф, – пробормотала она и снова уснула. Через мгновение она уже громко храпела.

– Что мне нравится в этом баре, – сказал Майкл, – это дух старой сонной Англии, который чувствуется здесь особенно сильно. Крикет, чай в садике викария, музыка Делиуса.

В бар вошел тучный генерал-майор службы снабжения, который только утром возвратился из Вашингтона. На руке у него висела грузная молодая женщина с длинными зубами. Ее лицо было закрыто черной вуалью. За генералом неотступно следовал пьяный капитан с огромными усами.

– А, моя дорогая миссис Маккимбер! – воскликнул генерал-майор. Широко и приветливо улыбаясь, он направился прямо к Луизе и поцеловал ее. Женщина с длинными зубами расточала обольстительные улыбки всем окружающим. У нее что-то было не в порядке с глазами: она быстро, не переставая, моргала. Позже Майкл узнал, что ее звали миссис Керни и что ее муж, английский летчик, был сбит над Лондоном в сорок первом году.

– Генерал Рокленд, – сказала Луиза, – разрешите познакомить вас с рядовым Уайтэкром. Он очень любит генералов.

Генерал так горячо пожал Майклу руку, что чуть было не раздавил ее. Майкл решил, что генерал, должно быть, играл в футбол, когда учился в Уэст-Пойнте⁶⁹.

– Рад с вами познакомиться, молодой человек, – пробасил генерал. – Я видел вас на вечере, откуда вы улизнули с этой очаровательной молодой дамой.

– Он непременно хочет оставаться рядовым, – улыбнулась Луиза. – Что с ним делать?

– Ненавижу профессиональных рядовых, – пробурчал генерал, а стоявший позади капитан серьезно кивнул головой.

– Я тоже, – сказал Майкл. – Я бы с радостью стал лейтенантом.

– Ненавижу профессиональных лейтенантов тоже.

– Ну что ж, сэр, – пошутил Майкл. – Если вам так угодно, можете сделать меня подполковником.

– Возможно, и сделаю, – серьезно сказал генерал, – возможно, и сделаю. Джимми, запиши его фамилию.

Капитан, пришедший с генералом, начал шарить в карманах и наконец извлек карточку-рекламу частных такси.

– Фамилия, звание и личный номер, – автоматически произнес он.

Майкл назвал свою фамилию, звание и личный номер. Капитан записал и бережно засунул карточку в один из внутренних карманов. Когда капитан распахнул китель, Майкл заметил, что он носит ярко-красные подтяжки.

Тем временем генерал отвел Луизу в уголок и, прижав ее к самой стене, близко склонился к ее лицу. Майкл направился было в их сторону, но длиннозубая дама загородила ему дорогу, приветливо улыбаясь и моргая глазами.

– Вот моя визитная карточка, – сказала она и вручила Майклу небольшую твердую белую карточку. «Миссис Оттилия Манселл Керни, – прочитал Майкл, – Риджент-стрит, 7».

– Позвоните мне. Каждое утро до одиннадцати я бываю дома, – проговорила она, недвусмысленно улыбнувшись. Потом повернулась и с развевающейся вуалью пошла от столика к столику, раздавая всем свои визитные карточки.

Майкл взял еще стаканчик джину и подошел к столу, за которым сидел подполковник Пейвон в окружении корреспондентов, двух из которых Майкл знал.

– …После войны, – разглагольствовал подполковник, – Франция пойдет влево, и ни мы, ни Англия, ни Россия ничего не смогут с этим поделать. Присаживайтесь, Уайтэкр, у нас есть виски.

Майкл допил свой джин и присел к ним. Один из корреспондентов налил ему почти полный стакан виски.

– Я принадлежу к службе гражданской администрации, – продолжал Пейвон, – и не знаю, куда меня собираются послать. Но скажу вам прямо, если меня пошлют во Францию, это будет просто насмешка. Французы управляют своей страной уже сто пятьдесят лет, и они бы просто рассмеялись, если бы кто-либо из американцев вздумал, скажем, указывать им, как устанавливать водопроводные трубы в мэрии.

– Ставлю пятьсот фунтов, – объявил венгр-корреспондент за соседним столиком.

– Принимаю, – согласился майор авиации. Оба написали расписки.

– Что случилось, Уайтэкр? – спросил Пейвон. – Генерал увел вашу девушку?

– Я только сдал ее в краткосрочную аренду, – отпарировал Майкл, посмотрев в сторону стойки, где хрипло хохотал генерал, прижимаясь к Луизе.

– Право старшего по чину, – съязвил Пейвон.

– Генерал любит девочек, – вмешался один из корреспондентов. – Он пробыл в Каире всего две недели и за это время успел поменять четырех девушек из Красного Креста. Когда он вернулся в Вашингтон, его за боевые заслуги наградили орденом.

– А вам досталась такая штука? – спросил Пейвон, помахав визитной карточкой миссис Керни.

– Это один из самых дорогих для меня сувениров, – серьезно заметил Майкл, доставая карточку из кармана.

– Эта женщина, – сказал Пейвон, – должно быть, тратит уйму денег на типографские расходы.

– Ее отец – пивной король, – пояснил один из корреспондентов. – У них куча денег.

– «Не хочу я в авиацию, – запел английский летчик в соседней комнате, – не хочу я воевать. Лучше в Лондоне болтаться, с леди знатными встречаться и их деньги потихоньку прожив-а-ать…»

На улице завыли сирены, возвещая воздушную тревогу.

– Фриц становится слишком расточительным, – заметил один из корреспондентов. – Два налета за одну ночь.

– Я рассматриваю это как личное оскорбление, – отозвался другой. – Только вчера я написал статью, где убедительно доказал, что Люфтваффе⁷⁰ больше не существует. Я суммировал все опубликованные в печати данные об авиационных заводах противника, уничтоженных Восьмой и Девятой воздушными армиями совместно с английскими военно-воздушными силами, прибавил сюда все немецкие самолеты, сбитые во время налетов, и пришел к выводу, что у Люфтваффе осталось минус сто шестьдесят восемь процентов их прежней мощи. Статья получилась размером в три тысячи слов.

– Вы боитесь воздушных налетов? – спросил Майкла тучный низенький корреспондент по имени Эхерн. У него было очень серьезное круглое лицо, все в пятнах от чрезмерного употребления алкоголя. – Это не праздный вопрос. Я хочу написать большую статью о страхе для журнала «Кольерс» и сейчас собираю данные. Страх – это общий знаменатель для всех людей, участвующих в войне, на чьей бы стороне они ни находились, и было бы интересно исследовать его в чистом виде.

– Что ж, – начал Майкл, – дайте вспомнить, как я…

– Что касается меня, – перебил Эхерн, с серьезным видом наклонившись к Майклу и обдавая его крепким, как стена винного погреба, запахом, – что касается меня, то я заметил, что, когда я испытываю страх, меня бросает в пот, и я начинаю видеть все окружающее значительно яснее и с большими подробностями. Как-то я находился на одном военном корабле, название которого не могу вспомнить по сей день. Это было недалеко от Гуадалканала. Вдруг над нами появился японский самолет, который шел на высоте каких-нибудь десяти футов прямо на орудийную башню, где я в тот момент стоял. Я повернул голову и увидел правое плечо стоявшего рядом матроса, которого я знал уже три недели и не раз видел его раздетым. Но именно в тот момент я заметил то, чего не замечал раньше. На его правом плече был вытатуирован фиолетовой тушью висячий замок, дужка его была обвита зелеными листьями винограда, а сверху алой тушью латинскими буквами было написано Amor omnia vincit⁷¹. Я помню этот рисунок совершенно отчетливо и, если хотите, могу воспроизвести его во всех деталях, хотя бы вот на этой самой скатерти. Ну, а что происходит с вами? Видите ли вы окружающее яснее в минуты смертельной опасности или наоборот?

– По правде говоря, – признался Майкл, – мне не приходилось…

– Да, в такие моменты мне еще становится трудно дышать, – снова перебил Эхерн, пристально глядя в глаза Майклу. – У меня появляется такое ощущение, как будто я лечу в самолете на очень большой высоте в разреженном воздухе, и на мне нет кислородной маски. – Внезапно он отвернулся от Майкла. – Передайте, пожалуйста, виски, – обратился он к кому-то.

– Меня не очень-то интересует война, – продолжал рассуждать Пейвон. Где-то вдалеке закашляли зенитки, провозглашая начало воздушного налета. – В душе я гражданский человек, хотя и ношу военную форму. Меня больше интересует мир после войны.

Самолеты шли уже над головой. Они подходили по одному и по два, и зенитки заговорили полным голосом. Миссис Керни вручила визитную карточку старшине военной полиции, выходившему из кухни со своей рыбой.

– Исход войны, – убежденно заявил Пейвон, – предрешен. Поэтому она меня не интересует. С того момента, как я услыхал о нападении японцев на Перл-Харбор, я знал, что мы победим…

– «Что за чудесное утро, – пел у пианино американец, – славный денек настает! И на душе так чудесно – во всем мне сегодня везет».

– Америка не может проиграть войну, – продолжал Пейвон. – Это знаете вы, знаю я, а теперь даже японцы и немцы знают это. Повторяю, – он скроил шутовскую гримасу и глубоки затянулся дымом сигары, – меня не интересует война. Меня интересует мир, ибо этот вопрос все еще остается неясным.

В бар вошли два польских капитана в жестких остроконечных фуражках, которые всегда напоминали Майклу колючую проволоку и шпоры. С каменными, осуждающими лицами они направились к стойке.

– Мир, – продолжал Пейвон, – повернет влево. Весь мир, за исключением Америки. Не потому, что люди читают Карла Маркса, не потому, что придут агитаторы из России, нет – он повернет влево потому, что, когда окончится война, ему будет некуда больше деваться. Все другие пути к тому времени уже будут испробованы и окажутся негодными. И я боюсь, что Америка окажется изолированной, отсталой, всеми ненавидимой. Мы будем жить, как старые девы в одиноком доме среди леса, накрепко запирая двери, заглядывая под кровати, зашив свое состояние в матрац. Мы не сможем уснуть, потому что всякий раз, как подует ветер и заскрипит половица, мы будем думать, что к нам лезут убийцы, чтобы прикончить нас и завладеть нашим богатством…

Венгр-корреспондент подошел к столу наполнить свой стакан.

– У меня на этот счет своя теория, – сказал он. – Со временем я думаю опубликовать ее в журнале «Лайф». Представляете: «Ласло Шигли. Как сохранить капиталистическую систему в Америке».

Зенитная батарея, расположенная неподалеку, в Грин-парке, открыла интенсивный огонь. Венгр выпил виски и укоризненно посмотрел на потолок.

– Я называю это «управляемая система демократии», – продолжал он, когда шум несколько затих. – Взгляните вокруг… – Он широко развел руки в стороны. – Что мы видим? Небывалое процветание. Каждый, кто хочет работать, имеет хорошую работу. Женщина, которой в обычные времена не доверили бы промывать резиновые соски, сейчас изготовляет точные инструменты и получает восемьдесят семь долларов в неделю. Полицейские из Миссисипи, в мирное время получавшие тысячу сто долларов в год, сейчас уже полковники, получающие от шестисот двадцати и более долларов в месяц. Студенты колледжей, являвшиеся бременем для своей семьи, сейчас – майоры военно-воздушных сил, получающие пятьсот семьдесят долларов в месяц. Заводы, работающие днем и ночью, отсутствие безработицы, каждый ест больше мяса, чаще ходит в кино… Все веселы, счастливы, в хорошем физическом состоянии. Где же источник всех этих благодеяний? Война. Но вы скажете, что война не может продолжаться вечно. Увы, это правда. Немцы в конце концов предадут нас, капитулируют, и мы снова вернемся к закрытым заводам и фабрикам, к безработице, низкой заработной плате, к разрухе. Есть два выхода из положения: или заставить немцев все время воевать, но в этом на них положиться нельзя… или… – Он сделал большой глоток из своего стакана и широко улыбнулся. – …или сделать вид, что война все еще продолжается. Не останавливать заводы и фабрики, продолжать выпускать по пятидесяти тысяч самолетов в год, платить по два с половиной доллара в час всякому, кто может держать в руках гаечный ключ, продолжать выпускать танки по сто тысяч долларов за штуку, продолжать строить авианосцы стоимостью в семь миллионов долларов каждый. Но, скажете вы, в таком случае мы столкнемся с проблемой перепроизводства. Но система Шигли предусматривает все. Сейчас, например, немцы и японцы поглощают нашу продукцию, не допускают затоваривания наших рынков. Они сбивают наши самолеты, они топят наши авианосцы, они рвут наше обмундирование. Решение тут очень простое. Мы должны стать своими собственными немцами, своими собственными японцами. Каждый месяц мы строим установленное количество самолетов, авианосцев, танков… и что же мы делаем с ними? – Он обвел гордым и пьяным взором свою аудиторию. – Мы топим все это в океане и немедленно заказываем новые. – Теперь, – продолжал он вполне серьезно, – возникает самая щекотливая проблема: как быть с людьми? Перепроизводство товаров, говорим мы, это не неразрешимая проблема. Но как быть с проблемой перепроизводства людей?

И тут мы заходим в тупик. В настоящее время мы каждый месяц избавляемся от ста, двухсот тысяч человек – я не знаю точных цифр. В мирное же время убийство людей в таких масштабах вызовет определенные возражения, даже в том случае, если это будет обеспечивать поддержание экономики на самом высоком уровне. Некоторые организации будут протестовать, церковь будет сопротивляться, и даже я сам предвижу известные трудности. Нет, говорю я, давайте будем человечны, будем помнить, что мы цивилизованные люди. Не надо их убивать. Просто-напросто держите их в армии. Платите им жалованье, повышайте их в чине, награждайте генералов, выдавайте пособие их женам, только не держите их в Америке. Перемещайте, их по соответствующему плану большими партиями из одной страны в другую. Они будут насаждать дух доброй воли, будут нести с собой процветание, будут тратить за границей крупные суммы американских денег, они оплодотворят добрым демократическим семенем Нового света многих одиноких женщин по ту сторону океана и, что чрезвычайно важно, послужат примером энергии и целеустремленности для местного мужского населения. И, что самое главное, они не будут конкурировать с рабочей силой у себя дома, в своей стране. Время от времени можно разрешать значительным группам солдат демобилизоваться и отправляться на родину. Там они возвратятся к своей прежней жизни, к своим женам и тещам, к своим гражданским работодателям. Очень скоро они убедятся, что совершили глупость. Они будут просить, чтобы их снова взяли в армию. Однако мы примем обратно только самых лучших. В конечном счете только десять или двенадцать миллионов лучших из лучших будут разъезжать по разным странам. В самой Америке мы оставим лишь более инертных, более глупых, которые не будут так отчаянно конкурировать друг с другом, и, таким образом, то нервное напряжение американской жизни, на которое так часто жалуются, постепенно ослабеет и со временем исчезнет совсем…

Снаружи, откуда-то сверху, донесся пронзительный свист. Затем свист перешел в звенящий, душераздирающий, все нарастающий вой, рвущийся из темноты, как поезд, терпящий крушение в сильную бурю. С неумолимой силой он приближался к собравшимся в баре людям. Все мгновенно бросились на пол.

Взрыв ударил в барабанные перепонки. Пол заходил ходуном. Раздался звон тысячи выбитых оконных стекол. Свет начал мигать, и прежде, чем он погас, Майкл заметил в этом столпотворении, как пожилая блондинка как-то боком сползла на пол со стула, на котором спала; ее очки все еще болтались на одном ухе. Взрывы громыхали волна за волной, постепенно затухая, рушились здания, разваливались стены, кирпичи летели в комнаты и во дворы. Находившееся в задней комнате пианино загремело так, словно десять человек одновременно ударили по клавишам.

– Ставлю пятьсот, – послышался вдруг голос венгра откуда-то с пола. Майкл расхохотался: он понял, что остался жив, что бомба их миновала.

Свет снова замигал. Все встали на ноги. Кто-то поднял блондинку с пола и снова водворил ее, все еще спящую, на стул. Она открыла глаза и мрачно уставилась в пространство перед собой.

– Надо быть последним негодяем, – пробормотала она, – чтобы стащить шарф у старой женщины, пока она спит. – Она снова закрыла глаза.

– Черт побери, я разлил свое виски, – выругался венгр и тут же снова наполнил стакан.

– Вот видите, – сказал Эхерн, стоявший рядом с Майклом, – с меня сейчас градом льет пот.

Майкл посмотрел в другой конец бара. Генерал-майор успокаивал Луизу, обхватив ее руками и нежно похлопывая по ягодице.

– Ну, ну же, моя малютка, – ворковал он.

– Все в порядке, генерал, – холодно улыбнулась Луиза. – Битва окончилась. Отпустите меня.

– Поляки, – говорил венгр, – это дети природы. Но нельзя отрицать, что они храбры как львы. – Венгр поклонился и довольно твердой походкой возвратился к столу, где его поджидал майор авиации. Он сел, написал расписку на тысячу фунтов и трижды перетасовал карты.