ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

британского «овода» — всегда готовы дать свою трактовку полити ческого курса США, переживающего очередной кризис. Дело это, без сомнения, нужное, нередко требующее смелости; но это не ответ. Комментарии усиливают интеллектуальную харизму авторов

исоздают у читателя ощущение причастности к гуще описываемых событий. Такая форма когнитивной картографии, зависящая от полевой работы и журналистов, работающих на передовой, и скромных собирателей статистики, легитимирует идею о том, что знание — это цель сама по себе; что от знания ведет прямая и чет кая дорога к политическому действию — будь то борьба за права человека или уличные театральные представления. Однако ответ предполагает резонанс по отношению к другому, возможность со участия — этого мучительного пробуждения сознания, основанно го «на знании вещей», пусть поверхностном и самодовольном. Ответ — это предпосылка изменения. Когда мы читаем Аристоте ля или Шелли, студенты обычно спрашивают, в чем разница меж ду пророчеством и прообразом. В негативном смысле разница со стоит в отсутствии точности у субъекта или образа; в позитивном — она связана с безграничной вариативностью образа в пространстве

ивремени. Образ подрывает уверенность в мерах по повышению по литического сознания. И в этом — рискованность ответа, который пытается вызвать резонанс, полагаясь на образность. Когда мы ограничиваем свое представление о политике лишь рациональным контролем, мы не только уходим от риска, связанного с ответом, но

ипредотвращаем сам ответ. В итоге нам остается только говорить с самими собой или со своими клонами за рубежом. И вряд ли уди вительно то, что, перестав делить мир на своих и чужих, отказав шись от несамокритичной удобной позиции «делать добро или ка рать зло», мы тут же лишаемся поддержки — как слева, так и справа.

Именно о таких ситуациях писала Махасвита Деви: «Есть люди для принятия законов, есть люди, чтобы ездить на джипах, но не кому зажечь огонь»1. Ответ — в огне. Касание или оклик другого может обжечь. Вспомните об этом, если что то из сказанного мною далее вызовет у вас негодование или покажется недостаточно по литическим.

Традиционные левые здесь, в США, и в Европе в целом видят в событиях 11 сентября борьбу между фундаментализмом и неудав

1 Devi M. Douloti the Bountiful // Imaginary Maps / Trans. G. Spivak. NY: Routledge, 1995. P. 88.

871

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

шейся демократией. Будучи индианкой, я слежу за индийской прессой — левые газеты там не настолько категоричны: «Девятнад цать арабов… взошли на борт четырех самолетов, взяв с собой все свое негодование и отчаяние, — пишет Виджай Прашад (Vijay Prashad), — бессилие других языков социального протеста вынуж дает многих молодых людей облачаться в арабские одежды для того, чтобы продемонстрировать свое несогласие». Тон Прашада — довольно типичен1.

Наом Чомский, наоборот, читается как типичный представи тель левых в США: «“Глобализация”, “экономический империа лизм” или “культурные ценности” — это концепции, которые со вершенно незнакомы Бен Ладену и его сообщникам и не входят в круг их забот»2. Но если, с другой стороны, мы подумаем об осталь ных действующих лицах, о политизированных студентах, не раз деляющих стереотипов Чомского, то нам не следует скрывать от них горького осознания того, что их города не смогут принять уча стие в процессе, вызванном изменением ставок в Большой Игре, объединившей Россию и США вокруг черного золота Каспия, в обход талибов, которые цвели буйным цветом 11 сентября 2001 года. Принять участие в том, что один из бесчисленных ин формационных бюллетеней по политике и исследованиям Всемир ного банка — в данном случае озаглавленный «Создание городов, живущих в новой глобальной экономике» — назвал «изменения ми, [связанными с рубежом в 13 триллионов долларов, который всемирная торговля достигла в 1998 году], способными одновре менно привести к резкому росту одной группы развивающихся стран и к серьезному кризисному положению» в других3. Почему ислам не может стать освободительной теологией для радикалов из элиты среднего класса, если великую культуру — под именем «Ис лам» — продолжают отделять от главного пути, ведущего к модер низму? Я не следую теологии освобождения. В эпоху расцвета ген дерно компромиссной латиноамериканской теологии я часто спрашивала: «Можно ли отделить освобождение от теологии?» Но

1 Prashad V. War Against the Planet: The Fifth Afghan War, Imperialism, and

Other Assorted Fundamentalisms. New Delhi: LeftWord, 2002. P. 7, 27.

2 Chomsky N. The Theatre of Good and Evil; http://www.zmag.org/ chomskygsf.htm.

3 Creating Cities That Work in the New Global Economy // World Bank Policy and Research Bulletin. Vol. 10. 1999. October–December. № 4. P. 1.

872

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

тем, кто не хочет следовать жалким стереотипам, а пытается выб рать нечто иное, такая возможность должна быть дана.

Я соглашусь с профессором Чомским, что угонщики самоле тов — не только продукт глобализации. Но соглашусь и с Виджа ем Прашадом, что 9–11, как это теперь называют, — это не толь ко проблема религии. Не бывает ни скорби, ни казни без воображения трансцендентального; и у трансцендентального — в воображенной форме — есть имена, обусловленные культурой. Но это другая тема, и, как я покажу в заключительной части, не сто ит поспешно натягивать на нее общее одеяло понятия «религия». Также верно и то, что рубеж тысячелетий отмечен противостояни ем, возникшим еще тогда, когда ислам вышел за границы племен ных отношений, о чем я как исследователь Европы знаю больше с европейской стороны. Джордж Буш, будь он грамотным, мог бы сослаться на «Песню о Роланде». Так ли все было на самом деле? Мне это неведомо. У культуры свои объяснения. Саид Кутб1 и шейх Ахмед Ясин2 могли бы сказать немало на эту тему.

Если установка на то, что культура объясняет сама себя, верна, тогда антропологические представления о культуре и марксист ские представления об идеологии вполне стыкуются. И тогда тот факт, что «мусульмане» воспринимают вещи сквозь призму «исла ма», а «американцы» — сквозь призму «свободы», приобретает иное значение. Возможно, хрупкость обоих концептов может при вести к пониманию. И безличный нарратив глобализации — форми рование капитала, понятое как переход от абсолютистского государ ства к колонии империализму империи, одновременно и провоцирует, и контролирует свой собственный кризис — становит ся менее убедительным в качестве рационального объяснения 9–113.

1 Саид Кутб — египетский теолог, критик, поэт, лидер группы «Мусульман ское братство» — политически религиозного движения, стремящегося утвер дить ислам и исламские законы в центре жизни Египта и всего исламского

мира. Казнен в 1954 году правительством Насера. — Прим. пер.

2 Шейх Ахмед Ясин (1937–2004) — основатель и руководитель Хамаса, пер

воначально называвшегося палестинским крылом «Мусульманского братства».

Противостоял мирному урегулированию палестинско израильского конфлик та, призывал к использованию насилия в борьбе против Израиля, включая

бомбистов самоубийц для истребления израильских военных и гражданских

лиц. Убит вместе с телохранителями во время утренней молитвы пулеметным

выстрелом с израильского вертолета. — Прим. пер.

3 Это главный аргумент Майкла Хардта и Антонио Негри в их работе «Empire» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000).

873

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

Объяснение кроется, скорее, в идеологии, которая позволяет счи тать себя истинной тенью трансцендентального, а следовательно, «глобального» — и в историческом, и в современном смысле. То, как Фома Аквинский в XIII веке развил идеи Аристотеля и Ибн Рушда1 в университете Парижа, может служить хорошим приме ром. Это теневая Я концепция, не обремененная историей, но оживленная очевидной военной, политической, экономической несправедливостью и вооруженная при помощи Интернета иллю зией доступа, темпа, моментальности, формирует коллектив, спа янный тесным мужским содружеством студентов, живущих вмес те, — политический феномен, хорошо известный университетским преподавателям. Это, разумеется, происходит и с солдатами, и с партизанами — но мне проще говорить об иностранных студентах. Находясь рядом с ними, я пытаюсь достучаться до этих тревожа щих молодых людей. Одному из тех, кто направил самолет на баш ню, было всего восемнадцать лет, если верить сообщениям MSNBC!2 Когда Терри Касл, смущаясь, пишет о своей зациклен ности на молодых солдатах времен Первой мировой войны, я чув ствую здесь готовность к риску, присущую подлинному ответу — такому, какой пытаюсь дать и я3.

Нет сомнения, что это надуманное тысячелетнее противосто яние обсуждалось теми молодыми людьми, которые пошли в ата ку и которые теперь лежат забытыми среди агрессивно поминае мых двух тысяч восьмисот. Хотя здравый смысл мог бы подсказать нам, что, приступив к реализации своего плана, они попали в плен своей мечты, а воображаемое тысячелетнее противостояние ока залось на глубине самых глубинных причин.

Забытыми, да. Но когда в мае 2002 года в Нью Йорке откры вался мемориал, европейский и военизированный по своей зре лищности и форме воплощения, город не мог не приветствовать семерых захватчиков, легших в эту землю и ставших частью При роды. Трансцендентальному неведом апартеид.

Я процитирую отрывок из статьи Ричарда Итона «Надругательства над храмами в Индии прошлого», опубликованную в «Frontline»4.

1 Ибн Рушд (лат. имя Аверроэс, 1126–1198) — арабо мусульманский фило соф, правовед, врач. Известен, в том числе, своими комментариями к трудам

Аристотеля. — Прим. перев.

2 Популярный информационный телеканал в США. — Прим. пер.

3 Castle T. Courage, mon amie // London Review of Books. April, 4. 2002.

4 Eaton R.M. Temple Desecration in Pre Modern India // Frontline 17. December, 9–22, 2000. № 25. P. 62–70.

874

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

Но прежде я хочу привлечь внимание к небольшой, но важной детали, отмеченной Саядом Мухтабом Али в неопубликованных работах: балхийские афганцы веками шли в Индию, а не в Иран, чтобы изучать фарси; а также к основной посылке всей его рабо ты: как отмечается в книге «Азия до Европы», побережье Индий ского океана было гораздо более важным источником культурных перемен, чем «национальные или религиозные основы» идентич ности, как это представляется сегодня1. Верно также и то, что связи между южноазиатским исламом, Ираном и Центральной Азией исторически были очень сильны. Следовательно, даже если бы мы хотели принять негативный вывод Чомского («глобализация им была неведома»), нам пришлось бы иметь дело с этими воображае мыми плодами культуры. Итон пишет о том, как сметалась «пре жняя политическая власть»: «Когда такая власть ассоциировалась с правителем, чья легитимность увязывалась с монаршим храмом… этот храм обычно грабили, меняли его назначение или разрушали, что в любом случае производило эффект разрыва связи между свер гнутым правителем и самыми существенными проявлениями его прежней легитимности. Храмы, не имевшие подобного значения, но покинутые их царственными владельцами и поэтому считавшиеся политически незначимыми, обычно оставались нетронутыми».

«Было бы неверным, — продолжает Итон, — толковать этот феномен как “религию иконоборчества”, якобы присущую исла му. …Разрушение всяческих символов, принадлежащих вражеским властителям, начиная с VI века н.э. было весьма распространен ным политическим действием в этом регионе… В двух словах, изображения и храмы, ассоциировавшиеся с династической вла стью, стали политически уязвимыми начиная с VI века»2.

Яне говорю о сознательном рациональном выборе. Я говорю

отом, как культурное воображаемое производит «целесообраз

1 Syed Mujtaba Ali. Works. Vol. 7. Kolkata: Mitra and Ghosh Publishers, 1974; Chaudhuri K.N. Asia Before Europe: Economy and Civilization of the Indian Ocean from the Rise of Islam to 1750. NY: Cambridge University Press, 1990.

2 Eaton R.M. Temple Desecration. P. 64–65. Чтобы понять, почему разделение

«Индии» и «Афганистана» в этом контексте условно, см.: Lewis M.W. Myth of

Continents: A Critique of Metageography. Berkeley: University of California Press, 1997.

P. 213, 13, 14. (Версия этой дискуссии теперь опубликована в «Centennial Review»

(готово к публикации). См.: Spivak G.Ch. Globalicities: Terror and Its Consequences //

The New Centennial Review. Spring 2004. Vol. 4. № 1. — Прим. пер.)

875

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

ность» — вроде духовых оркестров, марширующих под музыку «Боевого гимна Республики», или неумеренного использования афроамериканцев в подготовке к этой, в целом немыслимой, «вой не». Здесь можно было бы добавить ссылку на то, что династии в контексте США замещены классовой мобильностью. Я ограничусь лишь тем, что охарактеризую противостояние в сентябре как раз рушение храма — международной торговли и военной власти, — с которым ассоциируется государство. Возможно, это вовсе не было референциальным посланием о неравенстве идеологии торговли и вооружения; по крайней мере это не было осознанным выбором. И высота разрушенных зданий — факт, вовсе не чуждый идее вла сти, — сыграла здесь свою роль. Это разрушение храма, безуслов но, отражается в проектах, противоположных тем, что воспроиз водят руины Стоунхенджа: будь то два луча света, такие же высокие и тонкие, как прежние башни, «световые маяки как символ силы» или проект постройки Башни мирового искусства позади абсолют ной копии Первой башни, в котором опустошенная квадратная арка обрамляет заполненную.

Если той стороне нужен храм, то этой стороне нужно по край ней мере слово террор. Нечто, называемое террором, необходимо для того, чтобы объявить ему войну — войну, которая простирает ся от урезания гражданских прав до бесконечного разрастания милитаристской вседозволенности.

Без слова террор все, что делается якобы во имя женщин, не может быть узаконено.

Я пыталась раскрыть абстрактное понятие террор, чтобы обо значить дополнительные возможности. И мне становилось все яснее, что террор — это название, отчасти увязанное с обратной стороной общественных движений — внегосударственным коллек тивным действием, — когда такие движения прибегают к физичес кому насилию. (Когда государство называют «террористическим государством», то очевидно намерение лишить его статуса государ ства, то есть, в формальном смысле, перевести его в категорию «вне государственного коллективного действия».)1 Террор, конеч

1 Бывший госсекретарь США Лоренс Иглбергер не знал, кого представля

ют новые социальные движения на конференции «Есть ли у Америки демок ратическая миссия», прошедшей в Университете штата Вирджиния 19–20 марта 1998 года. Бесполезное определение террора цитируется у Чомского

(Chomsky N. 9–11. NY: Seven Stories Press, 2001. P. 54). Деррида написал целую

876

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

но же, еще обозначает и соответствующую эмоцию. На политичес кой арене террор как общественное действие и террор (страх) как эмоция сходятся вместе, чтобы стать предлогом для коллективных психологических спекуляций. Социальному движению публично приписывают психологическую идентичность. Другими словами, объявление террора гражданским и естественным действием дает логическое обоснование для психологической диагностики, этой самой пагубной составляющей расизма. У меня нет ни опыта, ни вкуса к упражнениям такого рода. Но я должна сказать, что слово террор (незаметно сближающееся с «терроризмом») как социаль ное движение — это не более чем антоним слову война, которое обозначает узаконенное насилие. И, как ни парадоксально, — сло ву мир. И тут мы можем блуждать в лабиринте, где война и мир ста новятся взаимозаменяемыми понятиями, хотя статусы войны как агента и мира как объекта остаются неизменными. Мы смирились с оксюмороном миротворческие силы. Верховная комиссия ООН по беженцам и организация «Спасем детей» из Великобритании в своих отчетах за 2002 год призвали миротворческие миссии пре кратить контрабандную торговлю женщинами и девочками. Феми нистки выступают против сексуальной разнузданности «личного состава миротворцев»1. Широко известны скандальные изнасило вания в армии США. В то же время Барбара Кросетт предлагает традиционные соображения в статье, озаглавленной «Как снова объединить нацию», утверждая: «нам нужны более мобильные вой ска»2. Мы имеем дело с обычным делением между разными про странствами дискурса, и тем не менее все они заключены в рамки единого культурного воображаемого, в данном случае почти гло бального: Армии завоевателей насилуют женщин.

Когда «террор» становится аффектом, граница между субъек том и объектом начинает размываться. С одной стороны, террори сты терроризируют сообщества людей, заполняя их жизнь повсед невным страхом. Одновременно террорист превращается в фигуру

книгу о возможности существования неконтролируемых государств (Derrida J.

Voyous. Paris: Galilee,` 2003).

1 UNHCR and Save the Children UK. Руководство для организаций и парт

неров ООН по работе с сексуальным насилием и эксплуатацией: Опыт детей беженцев в Гвинее, Либерии и Сьерра Леоне. Февраль 2002.

2 Crossette B. How to Put a Nation Back Together Again // NY Times. Week in Review Section. 2001. November 25. P. 3.

877

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

бесчувственную по отношению к террору, не способную ощутить ужас ужаса, фигуру, которая в ходе этой трансформации превраща ется в нечто отличное от нас самих. Когда солдаты не боятся уме реть, они — бесстрашны. Когда террористы не боятся умереть, они — трусы. Солдат убивает или должен убивать — определенных людей. Террорист убивает или может убить — просто людей. В про межутке между терроризмом как движением и террором как эмоцией мы можем объявить свою победу. И хотя гражданские свободы, включая свободу мысли, ограничиваются, а военная вседозволен ность растет, и хотя расовая дискриминация деформирует обще ство, а культура в целом превращает себя в превентивное средство,

идаже несмотря на то что уже 28 сентября 2001 года Совет Без опасности ООН принял широкомасштабные антитеррористичес кие меры, мы можем переключить регистр и, апеллируя к эмоци ям, сказать: «Нас не запугаешь, мы победили». А старая легенда о вторжении ради блага женщин вновь идет в ход. Именно для того, чтобы спасти афганских женщин, мы должны поддерживать мир си лой оружия. Я хочу выделить летчика самоубийцу, пилота ками кадзе из этих общепринятых противопоставлений.

Индивидуальный вынужденный и в то же время добровольный самоубийственный «террор» — в крайностях разрушения династи ческих храмов и насилия над женщинами, убедительный, мощный

инеустранимый остаток.

* * *

Мои комментарии об атаках самоубийц вызвали так много злоб ных нападок, что я включаю в этот текст несколько пояснений, ко торые я предоставила доктору Майклу Барнету в ответ на его кон кретные вопросы.

Я считаю, что ответственное преподавание гуманитарных наук нацелено на ненасильственную реорганизацию желаний студента.

Крайнее надругательство над этой ответственностью можно увидеть в таких группах, как Хамас или «Исламский джихад», ко торые насильственно реорганизуют желания до тех пор, пока при нуждение не начинает восприниматься как воля самого принуж даемого. Я, как и многие другие, считаю, что действия этих групп связаны с экстремистской политикой государства Израиль. Сле дует, однако, признать, что эти группы вышли из под контроля, в

878

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

немалой степени потому, что стало невозможно считать заслужи вающим доверия любое предложение о «мире».

Те, чьи желания реорганизованы так, чтобы взрывать себя, — это без исключения молодые люди, чье отношение к жизни осо бенно уязвимо для подобной силовой реорганизации.

Я пацифистка и не могу и не стану потворствовать насилию, государственному или чьему либо. Следовательно, я также увере на в том, что безжалостное уничтожение не может положить ко нец насилию. Я считаю, что мы должны уметь увидеть в оппонен те человека и понять значимость его или ее поступка. Именно исходя из этого убеждения, не одобряя террористический суицид, но желая его прекращения — пусть нескорого, — я пыталась пред ставить себе содержащийся в нем смысл. Разумеется, это не зна чит, что каждый бомбист самоубийца думал так же! Здесь, я пола гаю, все также вышло из под контроля, и целые поколения поражены этим недугом. Мои мысли, видимо, были результатом отчаяния, но отнюдь не одобрением насилия.

По законам войны принято отличать гражданское население от солдат. Справедливо иметь законы, но законы — это не справедли вость. С точки зрения справедливости и этического дискурса челове ческая жизнь не может быть обречена на смерть позитивным правом.

Индивидуальный вынужденный и в то же время добровольный самоубийственный «террор» — в крайностях разрушения династи ческих храмов и насилия над женщинами, убедительный, мощный и неустранимый остаток. В нем нет банальности зла. Он обуслов лен глупостью веры, доведенной до крайности. А банальны имен но мы — те, кто не могут уже умереть молодыми; но банальны мы банальностью обыденности. Строго говоря, кантовское «возвы шенное» с точки зрения наблюдателя, в восприятии которого воз вышенное только и «является» возвышенным, — глупо. Возвышен ное бездумно. Мы пытаемся как то контролировать его, поскольку сюда вмешивается рациональная суть наших умственных способ ностей1. Если мои слова вызывают у вас неприязнь и даже оттор жение, то вы чувствуете риск в ответе. Но не путайте это с «эсте тическим припадком» Штокхаузена2. Оправдание убийства тысяч

1 Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. С. 113.

2 Как сообщалось, композитор Карлхайнц Штокхаузен после событий 11 сентября заявил журналистам в Гамбурге, что взрывы Всемирного торгово го центра в Нью Йорке стали произведением искусства (NY Times. 2001. September 19. Sec. E. P. 3).

879

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

людей путем поиска «империи зла» не несет в себе ничего хороше го. Оно так же блокирует возможность ответа.

Яне утверждаю, что насилие или применение силы, узаконен ной или беззаконной, возвышенно в привычном смысле. Для меня слово sublime, возвышенное (по английски оно выразительнее, чем немецкое Erhabene), навсегда отмечено Кантом. Оно именует структуру: нечто неохватное для меня; нечто пугающее. Иммунная система моего сознания включает разум и косвенным образом де монстрирует мне, что это нечто большое и лишенное разума, ту& пое (stupid), подобно тому как туп камень или тело. Я называю воз& вышенным эту огромную бездумную вещь.

Явовсе не предлагаю считать политический анализ и формы сопротивления и — на другом уровне — финансовую помощь и права человека ненужными. Я говорю о том, что если мы в своем воображении не попытаемся представить другого в качестве некого воображающего субъекта, то политические (и военные) подходы не смогут устранить того противопоставления, которое обозначило начало пути к сегодняшней проблеме. Отсюда — потребность в культурном руководстве над развитием воображения.

Предлагая это, даже тут я не представляю действия 11 сентяб ря 2001 года как возвышенное в кантовском смысле. Это вообража емое упражнение необходимо для того, чтобы испытать невозмож ное — вступить в пространство другого, без которого политические решения с удручающим постоянством приводят все к тому же на силию. Перефразируя слова Деви, «многие предлагают политичес кие толкования и решения, но некому зажечь огонь». Культурное просвещение посредством воображения во время войны воспри нимается в лучшем случае как эстетизм, в худшем — как предатель ство. Но все это зависит от ситуации.

Атака самоубийц — в данном случае самолеты были живыми бомбами — это целенаправленное самоуничтожение, конфронта ция с самим собой — ситуация крайнего аутоэротизма, убийство себя как другого в ходе убийства других. Когда восприятие себя становится неотличимым от восприятия объекта, способного на разрушение, то уничтожение других неотличимо от уничтожения себя. Страшно здесь то, что разрушение королевского храма мо жет представляться такой трансцендентальной задачей, что чело веческая жизнь превращается в ничто — и чужая, и своя. Этот момент в принципе нельзя себе представить, но нет смысла и за ново озвучивать эту невозможность. Мы не знаем, убивали ли эти

880