ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ЕЛЕНА ГАПОВА. ЛЮБОВЬ КАК РЕВОЛЮЦИЯ

Кажется, существует непреодолимый прорыв между рациональной, репрезентативной, логической структурой языка (символической или мужской структурой) и экспрессивным, ситуационным... опы том человеческой субъектности (реальным или женским опытом)...

результатом остается выбор или / или: либо субъект — особенно женский субъект — остается в подчинении у символического, либо субъект становится психотичным и истерическим…1

Травма невыразима обычным языком и с неизбежностью его ломает: непонятную речь П.Б. окружающие трактуют как признак сумасшествия в его тривиальном смысле, отрицая тем самым ее страдание: невысказанного, его как бы не было. Его и действитель но не было — внутри принятой структуры языка. Не имея слов, чтобы обозначить происшедшее с ней, она не могла и интегриро вать травму в свое сознание, осмыслить и понять травмирующее событие. Переживая это событие снова и снова, П.Б., как всякий травмированный человек, не находила слов для его постепенного изживания. Дело, собственно, даже не в «советской власти», или не только в ней: травма изменила для П.Б траекторию бега време ни, замкнув ее сокрушительный опыт в круге бесконечного повто рения. Безумие «помещает субъекта за пределы пространства, в котором возможно осуществление власти, и означает его / ее окон чательное удаление из поля осуществления действия»2. Язык бе зумия, которым отныне «говорит» П.Б., — это язык без речи, это способ передачи значения вне языка. Но, не имея речи, нельзя сохранить свой опыт для социальной памяти, создаваемой в соот ветствии с потребностями великих нарративов об истории, исти не, справедливости. Существование вне дискурса неизбежно ведет к забвению, сводит в небытие. Круг замыкается. «Телесный» опыт П.Б. не преодолевает — несмотря ни на какие революции — лин гвистически определенных социальных отношений; не деконстру ирует кардинально отношений власти. Пол и сексуальность оста ются формами конституирования речи3, и «любовь» — т.е. сексуальное, телесное — находится в самом центре этого «тексту ального» клубка.

1 Ulary G. From Revolution to Liberation. P. 130.

2 Caminero&Santagelo M. The Madwoman Can’t Speak. P. 1–17.

3 Marder E. Disarticulated Voices. Feminism and Philomela // Language and Liberation / Hendrics, Oliver (eds.). P. 166.

861

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

Заключение:

Об угнетенных, которые все еще не могут говорить

История П.Б. обретает особое значение при осмыслении нашего времени и встающих сейчас трудностей написания национальной истории. Как это ни парадоксально для независимого государства, в Беларуси по прежнему происходит борьба между двумя ее вер сиями1. «Официальная» историография, хотя и ориентирована на белорусские, а не московские, как это было раньше, события, дает им почти советскую интерпретацию, относя «несогласных» к «на ционалистам» либо вовсе не упоминая их. Противостоящая ей версия стремится представить историю последних полутора веков как бескомпромиссную борьбу народа, возглавляемого сознатель ной национальной интеллигенцией, за «свободу», т.е. за язык, культуру и создание национального государства.

В обоих случаях роль интеллектуалов в культурном и полити ческом движении состоит в том, чтобы конституировать производ ство истории в виде повествования о свободе2. В таких нарративах «гендерному субъекту» отводятся некоторые «оговоренные» роли. П.Б. же, очевидно, не поддается той мифологизации, которой обыч но сопровождается введение в историографический обиход «верных дочерей народа» (слишком часто удобно оказывающихся женами или дочерьми деятелей национального возрождения), — ни в образе пламенной революционерки, ни в образе матери или невесты на ции, ни даже в образе «жертвы кровавого режима». Об этом сви детельствует ее невключение (или неполное включение) в «новую» историю Беларуси, где уже нашли свое мифологизированное ме сто и силой увезенная в Киев полоцкая княжна Рогнеда (Х век), и просвещенная монахиня Ефросинья Полоцкая (XII век), и меце натки из рода князей Радзивиллов (XVIII век), и поэтесса Тетка (начало ХХ века).

Написание истории, т.е. представление ее как того, что было, связано с поиском смысла в пережитых страданиях и является

1 Подробно об этом см.: Lindner R. Besieged Past: National and Court Historians in Lukashenka’s Belarus // Nationalities Papers. 1999. Vol. 27. № 4. P. 631–648.

2 Спивак Г.Ч. Могут ли угнетенные говорить? С. 661.

862

Гайатри Чакраворти Спивак

Террор: речь после 9–11*

1

Эти размышления возникли в ответ на войну Америки с террориз мом1. Сначала я была убеждена, что ответа войне быть не может. Война — это жестокая карикатура на то, что в нас способно дать ответ. На войну невозможно отозваться.

Однако молчать тоже невозможно. Долг или необходимость ответить рождают два вопроса: каковы уже существующие ответы? И как отвечать перед лицом невозможности ответа?

Как только я взяла на себя задачу ответить, вмешалась моя ин ституциональная принадлежность. Я преподаю гуманитарные дисциплины, и на занятиях по гуманитарным наукам обучают критическому отношению, способному затронуть публичную сферу, настроенную глубоко враждебно по отношению к гумани тарным задачам, под которыми мы понимаем неустанную попыт ку ненасильственной реорганизации желаний, — через обучение чтению. Подчеркну с самого начала, что это понимание отличается от того нагромождения открыто политических, нудно радикальных и нередко нарциссистских описаний, непонятно на каком осно вании воспринимаемых в качестве новейшей евро американской теоретической моды, которую мы и преподносим нашим студен там под именем публичной критики. Итак, ненасильственная ре организация желаний; попытки, повторяющиеся в учебной ауди тории день за днем.

Таким образом, я обнаружила себя призванной к ответу. Ответ не только предполагает и производит отвечающего субъекта, он

* Перевод с английского Ольги Липовской, Елены Трубиной, Сергея Уша

кина.

1 Первая версия этого текста была представлена на конференции «Ответы

войне» — в рамках серии мероприятий «Феминистское вмешательство», — организованной Институтом по исследованию женщин и пола в Колумбийс ком университете. Я благодарна Розалинд Кармел Моррис за приглашение к участию.

864

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

также конструирует объект ответа. На что отвечает большинство этих ответов?

«Война» против Талибана, неоднократно объявляемая в масс медиа представителями правительства США от президента по нис ходящей, была войной только в самом общем смысле. Не будучи официально утвержденной Конгрессом, она не могла называться своим настоящим именем. Как постоянно напоминают нам и пра вые и левые, арестанты в заливе Гуантанамо — это не военноплен ные, и к ним неприменима Женевская конвенция (и без того не обязательная к исполнению), поскольку, согласно Дональду Рам сфелду, кроме всего прочего, «на них не было военной формы во время боя»1 . США воюет с абстрактным врагом — терроризмом. Определения из правительственных справочников или документов ООН мало что разъясняют. Война — это лишь часть алиби, кото рое придумывает себе очередной империализм: цивилизующая миссия, доведенная до крайности, как оно и должно быть. Это война против терроризма, сведенная в США к юридической про цедуре, к судебному делу «США против Закарии Муссауи», он же «Шакиль», он же — «Абу Халид аль Сахрави», вместе с теми девят надцатью мертвыми захватчиками, которых объявили участника ми заговора, не предъявив обвинения.

Здесь я и начну: война, уменьшенная до размеров судебного дела и увеличенная до абстракции. Даже в самом общем смысле эта бинарная оппозиция ущербна. Но для формулировки ответа впол не пригодна. Итак, повторюсь: уменьшенная до судебного дела, увеличенная до абстракции. Я не могу компетентно рассуждать о законе или судебных делах. В этом я не «ответственна». Я обраща юсь к абстракции: террор изм.

И все же, будучи гражданкой мира, которая стремится жить и развиваться, подчиняясь «верховенству закона», я рискну сказать. Наша убежденность в том, что уголовное преследование насиль ников как преступников гораздо разумнее и даже правильнее во

1 Это не настолько глупо, как может показаться. Анн Мари Слотер в сво ей интересной статье также указывает на это как на серьезную причину: «кон венция о военнопленных ставит вне закона боевиков — участников военного

конфликта, пренебрегающих гражданским статусом для достижения военно

го преимущества: это те, кто не носит оружия в открытую, и на них отсутству ют такие “отличительные знаки установленного образца”, как униформа или другие знаки различия, указывающие на их армейский статус» (Slaughter A.&M. Tougher Than Terror // The American Prospect. January, 28. 2002. P. 2).

865

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

енного вторжения, нисколько не приближает нас к вечному миру. До тех пор пока мы не научимся представлять себе другого — не обходимая, невозможная и бесконечная задача, — все наши поли тико правовые расчеты не увенчаются успехом; даже если мы при дадим всем своим планам неопределенность отложенного будущего времени и начнем говорить лишь о том, что может про изойти, вместо того чтобы говорить о том, что произойдет.

Обучение тому, как представлять себе другого, было частью общего приобщения к культуре до того, как потребовалось специ фическое «публичное пространство», это своеобразное следствие империалистических систем и движений народов, когда различные «типы» людей стали жить вместе1. Позже оно стало исключитель но бременем институционализированной системы преподавания гуманитарных наук. Здесь я даю в сжатом виде целую историю. Просвещенный субъект, о котором писал Кант, — это ученый2. В «Критике власти» Беньямин пишет: «То, что находится вне за кона, будучи совершенным выражением силы образования, есть одна из форм проявления божественной силы»3. И хотя моя спе циальность — Европа, я нисколько не сомневаюсь в том, что ис торические примеры интуитивного понимания важности образо вания можно обнаружить в любой культуре. Особо важным сегодня, перед лицом беспрецедентного нападения на храм Импе рии, оказывается не только непосредственное вмешательство при помощи механизмов публичной сферы — будь то война или за кон, — но и обучение (применение силы образования) этическо му прорыву. Я понимаю этику (и позиция моя производна) как разрыв эпистемологии, которая пытается сконструировать друго го как объект познания. Эпистемологические конструкции при надлежат сфере закона, который стремится как можно полнее по знать другого, его или ее, для того чтобы карать или миловать в

1 Тит Ливий в «Римской истории от основания города», упоминая создание

Римской республики, фиксирует это в страхе Лукреции, которая опасалась, что ее изобразят спящей с «человеком низкого происхождения» (Livy T. History of

Rome. Bk. 1. P. 58–60).

2 Kant I. What is Enlightenment // What is Enlightenment? Eighteen Century

Answers and Twentieth Century Questions / J. Schmidt (ed.). Berkeley: University of

California Press, 1996. P. 58–64.

3 Benjamin W. Critique of Violence // Reflections: Essays, Aphorisms,

Autobiographical Writing / Trans. E. Jephcott. NY: Schocken, 1978. P. 297; translation modified.

866

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

соответствии с рациональными доводами; при этом параметры рациональности определяются пределами самого закона. Этика вторгается в эту схему, заставляя слушать другого как себя — не карая и не милуя.

Сегодня общественное мнение должно настаивать на том, что никакое наказание — будь то судебные решения в отношении от дельных индивидов или военные и экономические меры в отноше нии государств и сообществ, равно как военные и экономические вознаграждения вроде приглашения в союзники или вступления во Всемирную торговую организацию, — не приведет ни к длитель ным переменам, ни к эпистемологическому сдвигу, даже самому малому. Нам необходимо обратить внимание на ту этику, которая определяет основы нашего внимания. Именно с этим связана пуб личная ответственность гуманитарного знания.

Вместо этого «Война с терроризмом» породила мощный всплеск национализма, подкрепленного актом Конгресса — Пат риотическим актом. В академической интеллектуальной среде бытует необоснованное предположение, что поскольку мировая экономика действует поверх границ и наций, достигая глобального уровня на самом своем верху, то бесшовно идеологический пост национализм и есть современная эпистема. Погребение этого об разчика безответственного мышления вряд ли было достойным; однако оно состоялось, пусть и несколько неожиданно.

В этой войне с терроризмом, в этой чудовищной цивилизаци онной миссии женщины играют заметную роль. Невозможно ос тавить без внимания тех уверенных женщин со свежими лицами, которых показывает Си эн эн за штурвалом авианосца. Одна из них, удручающе молодая, сообщила зрителям: «Если я могу управ лять авианосцем, то я справлюсь и с любым грузовиком». Фраза эта прозвучала в ответ на весьма узкое понимание феминизма — я сама слышала его из уст мужчины репортера Си эн эн: «Теперь уже никто не сможет отпускать сексистские шуточки в адрес жен щин за рулем». Всех женщин? «Женщины Афганистана» кодиру ются несколько иначе.

Учитывая столь важную роль пола, феминистская критика дол жна еще раз повторить, что бесконечное расширение театра воен ных действий вовсе не ведет к достижению справедливости меж ду полами среди угнетенных. Наиболее очевидные последствия — разрастание государственного терроризма в Израиле, Малайзии, Индии и где бы то ни было — не имеют ничего общего со справед

867

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

ливостью между полами. В разрушенном Кабуле — в этом «интер национальном городе», столь отличающемся от того, о чем мечтал Абд ур Рахман в XIX веке, — с миротворческими силами ООН и постоянным доступом к глобальной версии американской локаль ной культуры, в общественном сознании, возможно, и появится опять нечто похожее на политику США и ООН в отношении по лов1. Но и эти сообщества, небезразличные к вопросам пола, бу дут представлять угнетенных не больше — если не меньше, — чем Революционная ассоциация женщин Афганистана (RAWA). При американском протекторате пол не имеет возможности беспере бойно и постоянно обращать капитал в социальный продукт — наилучший вид антиглобалистской борьбы. В семидесятых, во вре мя «новых» общественных движений, этот процесс имел место — в регионе, который мы теперь называем «глобальный Юг».

По мере того как эмансипация женщин при помощи США ста новится опять и опять поводом для безудержных торжеств, оцен ка роли советского режима оказывается все более трудной. Жен щины среднего класса вновь появляются там, где они были до того, как Талибан загнал их в подполье. Все знают, что Талибан был со здан силами США. В наше время скороспелого, на злобу дня по литического образования это — вершина леволиберальной осве домленности. Но почему эти женщины преуспевали как профессионалы при советском режиме? Ответ связан с конкрет ным игнорированием истории развития афганской интеллигенции и ее непосредственного участия в левом движении2.

Внутри «одной культуры» есть линия культурного различия. Эмансипация женщин всегда следовала этой линии, и история

1 Abd&ur Rahman Kh. The Life of Abddur Rahman, Amir of Afganistan. 2 vols. NY:

Oxford University Press, 1980. Тема «пола», абстракция полового различия — дис

курсивная сама по себе, поскольку подается как различие и для господствую

щих, и для угнетаемых, — всегда присутствует в обществе. Я говорю «опять» по тому, что, как сказано в моем тексте, проблему гражданской справедливости

для женщин можно вписать в историю часто прерывавшегося развития афган

ской интеллигенции. Насколько я знаю, эта история так и не была собрана во

едино. Можно начать с утраты монополии Великого шелкового пути или с Абд ур Рахмана.

2 Massell G.J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary

Strategies in Soviet Central Asia, 1919–1929. Princeton, N.J.: Princeton University

Press, 1974; Fazal&ur&Rahim M. The Evolution and Growth of Communism in

Afghanistan (1917–1979): An Appraisal. Karachi: Royal Book Co., 1997.

868

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

этой эмансипации шире, чем история войн (если такое возможно). Я пишу сейчас об этом в своей книге «Другие Азии»1.

Еще одной реакцией на Террор стало заключение его в кавыч ки — его овеществление, его ре лексикализация для целей Исто рии и Географии, его музеефикация. В мягком варианте — это мар кетинг сентиментального образа «9–11», что само по себе оскорбительно. К нему приложима поверхностная, хотя и добро совестная публичная критика индустрии визуальной культуры, в которой содержатся выразительные метонимии, балансирующие между мягкой и жесткой версиями события:

За покрытой брезентом оградой, увитой колючей проволокой [на Нулевом уровне, в месте взрыва]… обломки гигантской телевизи онной антенны, фиксировавшей прежде самую высокую точку Нью Йорка — 1732 фута, — повалены на бок рядом с огромной бронзовой сферой Фрица Кенига, символизировавшей в холле первого этажа Всемирного центра торговлю как залог мира на Зем ле. А рядом с шаром Кенига… возвышается изрытая, обугленная глыба оплавленного цемента, застывшей стали, обгоревшей мебе ли и других нераспознаваемых частей — метеоритная масса, создать которую было бы не под силу ни одному человеку; масса, создан ная в реальности огнем, который обрушил башни2.

Воистину object trouve* , поскольку «торговля как залог мира на Земле» — это ложь. Да и силы, о которых идет речь, — человечес кие. «Глобус», скульптора Кенига, наделенный новым смыслом, как в свое время «Лазурит» Йейтса, теперь установлен как мемо риал в историческом парке Бэттери на Эйзенхауэр Молл возле Боулинг Грин, рядом с Садом Надежды (Hope Garden). Сфера, как ее называют, вписывается в текст Нью Йорка, столицы капитала, становясь фразой в воображении, содержащем знаки Истории

1 Я начала формулировать этот аргумент в работе под названием «Гендер», первоначально представленной в аудитории программы женских исследований в Университете Пенсильвании (14 ноября 2001), а затем в Гонконгском универ

ситете (3 июня 2002) и в Школе по ориентальным и африканским исследова

ниям в Лондонском университете (20 июня 2002).

2 Lipton E., Glanz J. A Nation Challenged: Relics; From the Rubble, Artifacts of

Anguish // NY Times. Sec. 1. January, 27. 2002. P. 1.

* Object trouve (фр.) — вещь из прошлого, находка. — Прим. пер.

869

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

(Эйзенхауэр, Бэттери Парк), Пространства (Бэттери Парк, Боу линг Грин, Сад) и Надежды.

Но вернемся к событию: среди сопровождавших его концепту альных банальностей, безусловно более интересных в архитектур ном отношении, я выбрала наугад одну из многочисленных выс тавок под названием «Новый Всемирный торговый центр» в галерее Макса Протеча (Max Protetch) в Нью Йорке1. Один конец спектра был представлен там самым долговечным памятником, пространственной реакцией на террор — классическая модель письма. Напоминая Стоунхендж, каменные плиты — «Нулевые зоны», сделанные по эскизам Раймунда Абрахама (Raymund Abraham), — фиксировали положение солнца между двумя атака ми. На другом конце спектра находились типично постмодернист ские лозунги, предложенные Архитекторами Иностранного отде ла (Foreign Office Architects), чьи прозрачные змееподобные башни призывали к активному забвению: «Давайте не будем даже гово рить об увековечивании… Для чего?» Между этими крайностями расположился еще один набор концептуальностей, включая и смутно левацкую критику самих башен как зданий: «Прошлое — на свалку, все равно оно устарело (США = величие, власть). Ба шенные руины станут источником созидающей материи» (архитек тор Томас Мэйн). Самой раскованной моделью была концепция башен из световых лучей, представляющих возвращение башен скорее ноуменально, чем феноменально; именно ее и выбрал го род в качестве временного памятника.

Из всех возможных реакций эта промежуточная тенденция представляется мне наиболее обнадеживающей. Европа всегда преуспевала в музеефикации. Кавычки нейтрализуют, хотя и в этом случае слишком политизированное искусство может разжечь ис кусства боевые, и вопрос об ответственности остается открытым всегда. Эта реакция уже, разумеется, увязла в конфликте между конкурсом скульптуры, Корпорацией развития нижнего Манхэт тена и условностями скорби.

Теперь я перехожу ко второму вопросу: что может стать отве том в ситуации, когда ответ невозможен?

Типичные публичные интеллектуалы — от Фарида Закария из «Newsweek International» до Кристофера Хитченса, независимого

1 A New World Trade Center: Design Proposals // Max Protetch Gallery. NY. January 17 — February 16. 2002.

870