ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ
меня. ...Безусловно, в знакомой обстановке излишняя предупреди тельность и помощь зрячих сильно мешали мне, сбивая меня с моих, т.е. мне одной понятных «ориентиров» при хождении в ком натах и во дворе. ...Чем меньше окружающие люди мешали мне изучить данное пространство, тем быстрее я запоминала то, что мне необходимо было знать, тем лучше я представляла это про странство, и благодаря этим представлениям я могла свободно ориентироваться (14–17).
«Любить» — значит «сбивать с толку», «помогать» — значит «мешать». Мир только притворяется участвующим (присутствую щим), а на самом деле, вместо того чтобы принять ее в свое inter esse, запирает ее, парализованную и дезориентированную, за «стек лянной стеной» уродства. Стена — пустыня — холод: для малень кой О. это все не иносказания обедневшего чувствами внутреннего ландшафта («эмоциональная холодность слепоглухих»), но состо яние объективного мира: те модусы, в которых мир являет себя маленькой О., в которых мир познается и присваивается «незаин тересованным эго» начинающего эмпирического исследователя, — это мир «незаинтересованности» поневоле, мир, в котором точка inter esse ампутирована.
Свое отлучение от inter esse мира маленькая О. ощущает как исчезновение матери: неприсутствие телесное («...мать с утра до вечера не бывала дома, отрабатывая зажиточным крестьянам дол ги за их “благодеяния”» — 15) или же неприсутствие духовное, неспособность понять.
Не знаю, понимала ли мать, почему я так стремилась быть само стоятельной. Думаю, что не всегда она понимала меня. Иногда я замечала, что она сердится, когда я все осматривала или бросалась вперед без ее помощи. Я, в свою очередь, сердилась, если она ме шала мне осмотреть что нибудь или не разрешала мне выходить без нее на улицу. Но в то время я была далека от понимания ее мате ринского страха и беспокойства обо мне. Не понимала я, что мать не может радоваться при виде моих синяков и шишек, которые я «приобретала» весьма часто, стремясь к познаванию и представле нию окружающей среды (14–15).
«В пустыне» я себя чувствовала и в тех случаях, когда мать летом уезжала в поле, а зимой — ездила в город, ходила на плавню за
РАЗЛОМЫ РЕЧИ
камышом; иногда уходила на поденные заработки... Но случалось и так, что утром или вечером, когда я спала, мать куда то уходила, а меня запирала снаружи. ...Продолжительное отсутствие матери всегда наводило меня на грустные мысли и догадки о ее «бегстве» от такой «плохой» после болезни девочки (25–26).
Мир без inter esse, таким образом, является маленькой О. как наитие близкой смерти матери. При жизни мать «бросала» ее, ухо дя по делам, и запирала ее от беды одну в темной избе — потом мать умрет и тем самым бросит ее одну, запертой в темноте и глухоте, и теперь уже необратимо, безвозвратно. Как в самом первом опыте познания, так и навсегда крик «мама!» останется без ответа.
Мне очень страшно бывало в те вечера, когда мать, думая, что я крепко сплю, уходила к соседям скоротать зимний вечер... А каки ми неописуемо страшными были те зимние вечера, когда мать за сиживалась у соседей, а я, проснувшись без нее, ужасно боялась одиночества.
Мне казалось, что мать никогда не вернется домой, что все забы ли обо мне. Вообще близких людей нет, все они ушли куда то да леко, далеко ...я же нахожусь одна в запертой хате, и ко мне все ближе и ближе подползает «чудовище», одетое в тяжелый колючий кожух. ...От неописуемого страха я вся покрывалась испариной, а по голове и спине бегали «мурашки»... Спасаясь от «чудовища» и от «муравьиного нашествия», я бросалась в сени к двери, но она бывала заперта снаружи. В смятении я возвращалась в комнату и садилась на окно, выходившее во двор. Сначала я начинала тихонь ко царапать стекло, покрытое хрупкими зимними узорами, потом начинала дуть на стекло, и от моего дыхания узоры таяли, обнажая холодное и влажное стекло. ...Но если мать все таки не приходи ла, я снова начинала беспокоиться, а потом это беспокойство пе реходило в отчаяние, — я начинала стучать по раме кулаками, пла кала и кричала до изнеможения. И если на мои призывы никто не приходил, я, совершенно обессиленная тщетной борьбой с «чудо вищем» ...уходила с подоконника. ...Я сидела на подоконнике в одной рубашонке, а на улице нередко бушевала метель, и меня обдавало ледяным холодом...
Сильно продрогшая и «всеми обиженная», я взбиралась на горячую печь и ложилась на самые разогретые места, словно искала ласки и успокоения у горячей печки... (28–30).
ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ
Чем подрабатывала нищая вдова в благодарность за помощь «добрых людей» и куда она исчезала по ночам, так и остается не сказанным (несказанным?),´ и страшный холод опустевшей ночной избы, как «чудовище», подползает к ребенку, воплощая в себе ле дяную непостижимость происходящего. Холод — фактор климата интерпретации, для слепоглухого ребенка это имеет прямое зна чение. Как известно, снижение температуры окружающей среды убивает чувствительность тела и тем самым парализует слепоглу хого ребенка в его тактильной коммуникации с миром. Замерзший слепоглухой ребенок физически не способен ни к какому inter esse. Стужа и ночь, пустота запертой снаружи избы, где брошенная ма терью девочка зверем воет от ужаса и тоски. Такова Ur&Szene в том когнитивном театре, на котором разыгрывается драма эмпиричес кого исследования: жизнь на ощупь, путь руки, нащупывающей вывернутый наизнанку мир.
5. Техника Bildung:
от плавки к лепке и штопке
На что она (жизнь) нужна мне без людей, без всего эсэсэсэра? Я комсомолка не от того, что бедная девочка была.
Андрей Платонов «Счастливая Москва»
О.И. Скороходова посвятила всю свою жизнь исследованию ис& следования: осознанию того, как рука вслепую нащупывает свой путь. Ее тема — то, что Гуссерль называл «теоретической техни кой». Все многочисленные публикации и еще более многочислен ные неопубликованные рукописи озаглавлены «Как?..»: «Как я воспринимаю окружающий мир», «Как я представляю окружаю щий мир», «Как я понимаю окружающий мир», «Как я восприни маю и представляю окружающий мир», «Как формировалось мое понимание общественных отношений» и т.п.1 Как и первая фило
1 Скороходова О.И. Как я воспринимаю окружающий мир / Под ред. проф. И.А. Соколянского. Л., 1947; Она же. Как я воспринимаю и представляю ок ружающий мир. Изд. 2 е. М., 1956; Она же. Как я воспринимаю, представляю
РАЗЛОМЫ РЕЧИ
софия у Декарта, как и «Картезианские размышления» у Гуссерля, «как?» Скороходовой начинается с травмы (расплавление воска и само искалечение познающего тела у Декарта; феноменологичес кая редукция, т.е. само ослепление и само оглушение Я у Гуссер ля). Это «как» постепенно ведет слепую, ощупывающую руку от осознания себя как существующей («как может жить девочка?») к признанию истинности вещей (например, стола). «Как?» Скоро ходовой — это «понимание членов этого тела как ощупывающих или же отталкивающих рук, как передвигающихся при ходьбе ног, как движущихся при рассматривании глаз...»1.
Ее «как?..» — это вопрошание о первопорядковом мире, в ко торый еще не вошел язык, следовательно, это вопрошание о соб ственно возможности языка. Декарт в своих «Размышлениях» тоже говорит о мире без (т.е. и до, и после) языка: здесь язык извлечен теоретическим усилием ума, преодолевающего заблуждение, кото рое застыло в языковых формах. Расплавленный в огне кусочек воска теряет не только свои чувственные атрибуты, но и кристал
и понимаю окружающий мир. М., 1990. Неопубликованные рукописи Скоро
ходовой оказались доступными для меня благодаря Общему архиву Российс кой академии наук, сотрудникам которого я также хочу выразить благодар ность; рукописи хранятся в архивных делах № 486–498, фонд 44, опись 2.
1 Гуссерль Э. Картезианские размышления. С. 231.
ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ
лическую структуру внутреннего порядка, не только внешнюю, но и внутреннюю свою форму. Будучи философией до (или после) язы ка, не случайно и Декартово доказательство истинности данного в чувстве мира поражает нас своей детской простотой и доверчивос тью: Бог не может быть обманщиком, и только на этом основании я могу быть уверен в том, что хотя бы отчасти номенклатуры и классы, имена и предикаты, которыми оперирует моя мысль, не являются уже совсем и безнадежно ложными, что в них всегда и заведомо есть крупица истины, которую надо отыскать. Так же и Гуссерль, исследуя теоретическую технику (тотальное «как?») сле пого и глухого нащупывания конституирования мира изнутри «незаинтересованной» монады, исследует в то же время и самое возможность языка для всех, между всеми, inter&esse.
Если бог Декарта не лжет, то бог маленькой О. выражает себя в двусмысленностях. Как то раз, желая развлечь дочь, мать прино сит ей странное ожерелье — без всякого порядка и разбору нани занные на веревочку разнокалиберные бусинки. На вопрос доче ри, что это такое, мать отвечает, что собрала бусинки на дворе, где накануне девки гуляли на свадьбе и растеряли свои украшения. Она ведет девочку во двор, где действительно вся земля усыпана разного размера и формы стекляшками — поразительный по сво ей краткости и выразительности образ пронесшейся как разруши тельный ураган, отыгравшей отшумевшей за стеной детской спальни оргии. «...Одна девушка рассказала мне, что на гулянье у нее кто то разорвал бусы и она их потеряла. Очевидно, таким об разом многие девушки растеряли свои бусы на дядиной свадьбе»1. Оргиастическая двусмысленность — «растерянные бусы» — обора чивается так и не проясненным недоумением, которое связывает ся со странным порядком, в котором найденные матерью бусины нанизаны на шнурок. Бог не обманывает маленькую О. (хотя, воз можно, ее обманывает мать, для которой смысл рассыпанных бу син, наверное, ясен), но бог прячется. Маленькая О. как бы нащу пывает эту двусмысленность, «осматривая» сверхчувствительными пальцами разнокалиберные, разномастные, разноформенные ша рики, без всякого ладу и в случайной последовательности, поспеш но нанизанные на нитку. Пальцы говорят ей: здесь что то не то.
1 Скороходова О.И. Как формировалось мое понимание общественных от ношений. Т. 1. 1960. Общий архив РАО. Ф. 44. Оп. 2. Ед. хр. 493. Л. 23.
РАЗЛОМЫ РЕЧИ
Я не понимала, как же можно молиться тому, кого я не могу осмот реть, не могу ощутить так или иначе его присутствия. Молиться тому, чьей непосредственной помощи или «благодати» я не чув ствую, не замечаю. А ведь я не однажды нуждалась в помощи более сильного существа. Отчего же бог не оказывал помощи мне — мне, во многом обездоленной девочке и сироте после смерти матери? И я упрямо «боролась» с богом, думаю, приблизительно так: если он не помогает мне, значит, его нет. Вначале было страшно от таких мыс лей. Но потом это сознание прошло, и прошло навсегда1.
Мы оставляем маленькую О. на этом пороге. Смерть матери, с одной стороны, и убежденность в бесполезности двусмысленного бога, с другой стороны: «если он мне не помогает, значит, его нет». Мы оставляем ее, стало быть, на той станции, где рассыпается в прах «первичный порядок» ее детского мира — мира, в котором ее телесность существует в неразделимом монструозном единстве с телесностью матери, в котором глаза, уши и язык матери становят ся и ее языком, ее глазами и ушами. Мы оставляем ее в тот момент, когда распадается ее единство с миром материнской речи — ин тимного языка для двоих, доступного только матери и дочери, выработанного долгими упражнениями компаунд телесности, языка прикосновений, на котором между нею и матерью достиг нуто полное единство понимания и который как «стеклянной сте ной» отгородил ее от всего иного. Мы оставляем ее в недоумении и сомнении, ощупывающей нанизанные на веревочку бусины — этот след страшного, недетского присутствия мира оргии, след мира вихря: война, революция, опять война, поджоги, реквизи ции, расстрелы, избиения, разливанное море самогонки на крес тьянской свадьбе, сотни разорванных бусин, усеявших опустевший двор... Подобно декартовскому философу, маленькая О. бьется в попытке отличить тень от тела, память — от бреда, реальность — от сновидения. Отвернувшийся двусмысленный бог — и несом ненность, неумолимая однозначность насилия в самом истоке жизни; факт насилия несомненен, но совершенно темен его смысл; таково смутное ощущение непоправимой беды — trauma — как самого первого первоначала:
1 Скороходова О.И. Как формировалось мое понимание общественных от ношений. Т. 1. 1960. Общий архив РАО. Ф. 44. Оп. 2. Ед. хр. 493. Л. 23.
Ольга Скороходова и Александр Соколянский
ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ
В моей памяти сохранился один случай — и этот случай припоми нается мне, как приснившийся в детстве кошмар. Мне вот сейчас представляется, что я, находясь у матери на руках, видела большую человеческую тень, которая избивала лежавшего на земле челове ка, и, мне казалось, очень долго. Потом моя мать сидела на земле возле этого человека и из какой то посуды плескала водой в лицо человека и еще что то делала1.
Мы оставляем ее на пороге, ко торый отделяет материнскую речь от собственно языка. Впереди — смерть матери, годы одиночества, нищенства, голода и холода по углам у «добрых людей», годы одичания («педагогической запущенности») в разнообразных детских учреждени ях периода пореволюционной раз рухи; впереди — встреча с докто ром Ангеликусом, чудесным учителем Иваном Афанасьевичем Соколянским2, человеком, обла давшим легендарной способнос
тью разговаривать с существами, подобными маленькой О., — «полуживотными полурастениями». Соколянский станет ее Пигма лионом, а она — его Галатеей: он будет скульптурно вылепливать ее Я, чеканить, отделывать тончайшие рельефы ее души, он научит ее, расплавленный кусочек воска, само образованию, Bildung, как ле пить себя. Он научит свою Галатею самой первой азбуке — дакти лологическому письму пальцами на ладони «полуживотного полу растения», он научит ее различать форму буквы по ощущениям
1 Там же. Л. 65.
2 Я оставляю до другого раза обсуждение роли И.А. Соколянского, его де ятельности и исключительно интересных теоретических основ его педагогики. Хочу выразить глубокую благодарность И.В. Соломатиной и Т.А. Басиловой за совместные обсуждения и размышления, которые благотворным образом ус ложнили и углубили мое собственное понимание проблемы. Проф. Т.А. Баси лова является автором и публикатором работ Соколянского и о Соколянском,
в частности: Соколянский И.А. Обучение слепоглухонемых детей // Дефектоло гия. 1989. № 2; Он же. Усвоение слепоглухонемым ребенком грамматического строя словесной речи // Дефектология. 1999. № 2; Иван Афанасьевич Соколян ский (1889–1960) // Библиографический указатель. М., 1989.
РАЗЛОМЫ РЕЧИ
слепой руки под касаниями зрячего пальца. Ее раскрытая, ждущая прикосновения ладонь станет органом познания: как у Декарта идеи касаются души и производят в ней отпечатки в форме чувств и мыслей, так палец учителя касается ладони ученицы, отпечаты вая на ней, в форме русских букв, знаки высшей мудрости (Декар товой sagesse). Рука слепая, рука вещая.
Этими формующими, лепящими движениями рука учителя по степенно перепишет на коже ученицы всю школьную хрестоматию русской литературы — Пушкин, Лермонтов, Толстой, а также и про изведения классиков марксизма ленинизма, цитаты из которых она будет расставлять в своих собственных произведениях, подбирая их друг к другу без складу и ладу, как те самые бусины на шнурке.
Он научит ее не только лепке, но и штопке, справедливо пола гая, что синтез мира в единое и гармоническое тело возможен только и исключительно не как синтез, но как синтаксис. «Грам матика — это логика жизни», — повторял он своим ученикам, по стулируя порядок мира (как это делает и Гуссерль в «Логических исследованиях») не в самом мире, но в речи о мире1. Синтаксис сши& вает воедино мир, разорванный травмой (trauma как рана). Имен но он научит маленькую О. синтезировать синтаксически коррек тный мир ее собственного письма: гиперкорректный строй предложения, гиперкорректный строй текста, гиперкорректный выбор слова, гиперкорректный взгляд на вещи, гиперкорректный, политически выверенный акт собственно высказывания. Он на учит ее, как надо штопать разъезжающуюся ткань бытия, проши вая ее безупречными синтаксическими конструкциями; он пока жет, как нанизывать речевые бусины на текстуальные нити, не допуская при этом двусмысленной случайности в порядке следо вания дискурсивных элементов, не допуская стилистического и идеологического разнобоя в построении тех бесконечных мини атюр о себе — «как я познаю, как представляю, как воображаю», — которыми заполнены ее опубликованные книги и ее неопублико ванные, забракованные научным сообществом «научные отчеты»: их она будет производить и воспроизводить в объеме бесчислен
1 Для Гуссерля полная и непоправимая катастрофа (trauma, крушение) Ис
тины, Sinnlosigkeit, заключается не в потере референта и не в потере сигнифи
ката, но в аграмматизме, в распылении синтаксиса. Ср. в этой связи критику
Жака Деррида в работе «Подпись. Событие. Контекст», на которую (в англий
ском переводе) я опираюсь: Derrida J. Signature. Event. Context // Derrida J.
Margins of Philosophy. Chicago, 1982. P. 318–320.
О. И. Скороходова осматривает бюст М. Горького
ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НАОЩУПЬ
ных авторских листов, ими будет отчитываться ежегодно в своей ра боте на должности научного со трудника московского Института дефектологии. Плавка, лепка и штопка: этапы пути нащупываю щей, лепящей мир и себя руки, этапы Bildung.
Такой мы увидим ее на кано нической фотографии: «О.И. Ско роходова осматривает бюст
А.М. Горького»: огромный погрудный скульптурный портрет ве ликого пролетарского писателя, а перед ним — закинувшая незря чее лицо взрослая женщина, некогда бывшая маленькой О.: скром ная прическа, подобающий случаю беленький воротничок на темненьком платьице, выражение самозабвенного восторга. Вели чием дышит лицо пролетарского гения, и достоинством дышит тело духовной дочери гения пролетарской литературы: это уже не тело маленького, слепого, глухого, безъязыкого монстра, который сует руки куда не следует и тем самым производит в окружающем мире двусмысленный, неприличный скандал. Теперь это тело жи вой иконы сталинской культуры, сама Идея, воплощенная в образ хоть и травмированной, но мужественной женщины борца, жен щины ученого, женщины педагога; это живое явление сталинского плана всеобщего мироустроения. Бывшая маленькая О. стала боль шим человеком, она при жизни вошла в пантеон сталинских богов, поскольку нашла, несмотря на «дефект», возможность «овладеть знанием всех богатств, которые выработало человечество» (Ленин). Слепые руки бережно касаются мраморного лика: это прикосно вение — момент невозможного, непосредственного контакта со святыней слова в святая святых, это прикосновение к Истоку, не к двусмысленному богу — истоку ее детских страхов, но к не под лежащему никакому сомнению аrche´, к самому лицу тайны. Это лицо символического порядка, вывернутого наизнанку: его внутрен няя, тайная форма — обнаружена, вскрыта в моменте истины и яв лена слепой руке. Маленькая О. выполнила и перевыполнила урок Декартовой первой философии, нащупав Истину и слепив ее лицо в скульптурном образе Горького, открыв слепым жестом вытянутой во тьму руки своего собственного бога, истинного вне какой бы то ни было двусмысленности.
Елена Гапова
Любовь как революция,
или «Несмотря на Грамши» Полуты Бодуновой*
Миллионами слов женщины писали книги, не говоря о дневниках и письмах, о том, сквозь что надо пройти, чтобы просто писать, и как много женщин не имеют даже этого. Мы писали о нашем письме и подавлении этого письма; мы писали о молчании и безумии, о нашей маргинальности и невидимости, об отри цании нас и о нашем отличии...
Тереза де Лауретис1
…Улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать.
Владимир Маяковский «Облако в штанах»
Эта статья посвящена истории и «смыслу» травмы или — в по пулярном представлении — истории и «смыслу» психического за болевания (или даже «сумасшествия») белорусской эсерки Полу ты Бодуновой, расстрелянной в 1938 году, а также интерпретации или, скорее, умолчанию об этой травме в национальном дискурсе Беларуси. Вставшие передо мной вопросы выглядят следующим образом: что «на самом деле» произошло с Бодуновой, во первых, и почему этого «нельзя сказать» в той истории борьбы за белорус скую государственность, которая пишется сейчас, во вторых?
* Хочу выразить благодарность Сергею Ушакину и Александру Першаю за комментарии, высказанные в процессе работы над текстом.
1De Lauretis T. Feminist Studies // Critical Studies: Issues, Terms and Context / T. de Lauretis (ed.). Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 5.
