ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ

важно научиться концентрировать внимание на том, что теперь кажется лишь смутно знакомым и что раньше, в своем зрячем дет стве, она игнорировала как само собой разумеющееся:

...На ощупь я шла, как мне показалось, очень долго, и шла до тех пор, пока не ощутила на своем пути препятствие. Руки мои при коснулись к какому то большому предмету. Я остановилась и с величайшим интересом начала осматривать этот предмет. Он по казался мне огромным, но не страшным: наоборот, предмет был

как будто знаком мне, но в то же время он казался и чем&то «незна& ком», ибо раньше я его никогда не осматривала руками так внима& тельно и тщательно. Это был наш старый обеденный стол, кото рый раньше я видела глазами. И, конечно, не обращала на него никакого внимания. Теперь же, когда я осматривала стол руками, я была «по ражена» тем обстоятельством, что он стоит на «толстых лапах» и покрыт какой то гладкой, свисавшей со всех сторон «кожей» (кле енкой).

Можно предположить, что в тот момент, когда я осматривала стол,

я впервые, хотя и по&детски, но уже серьезно задумалась (7–9; вы делено мной. — И.С.).

Остраненный — вернее, само остранившийся, само устранив шийся — мир требует критического пересмотра всех категорий, он требует картезианской и феноменологической «задержки сужде ния» при получении умозаключения. Так, при столкновении с неизвестным большим предметом, оказавшимся впоследствии хорошо знакомым столом, ей «…представлялись домашние живот ные... У этого большого предмета тоже было четыре “ноги”, но не было головы, не было шерсти на гладкой “коже”, он был плоский и не двигался, значит, это предмет неживой» (9).

Задержать суждение — значит сдержать ужас при контакте с предметом. Живые существа на четырех ногах опасны (она вспо минает теленка, который забодал ее в детстве еще до болезни). Неподвижный же «большой предмет» не выказывает враждебнос ти, следовательно, неодушевлен. Осмелев и ощупав его поверх ность, нащупав на нем нож и посуду, маленькая О. наконец опре деляет идентичность «большого предмета».

Но установив стол как стол — дав «большому предмету на че тырех ногах и с гладкой кожей» имя, — маленькая О. еще не решает для себя проблему пространства. Даже не проявляя прямой агрес

821

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

сии, злые вещи из домашней обстановки опасны тем, что, как только ослабевает направленное на них сконцентрированное вни мание (опять «трудовое бдение»), как только исследующая рука покидает их поверхность, они немедленно меняют свои местопо ложение, размеры и формы. Мир пришел в движение и постоян но видоизменяется, вещи не стоят на месте и приобретают какую то текучую форму, то приближаясь, то удаляясь, переживая бесконечное превращение. С маленькой О. происходит, как выра жается Скороходова, «таинственное не то»: «на каждом шагу меня подстерегают опасности...» (10).

...Предметы под рукой «превращались» в бо´льшие или меньшие, в зависимости от того, какими я видела их зрительно. Это непонятное мне «превращение» в начале моей слепоты нередко вводило меня в заблуждение: я думала, что прежние вещи исчезли из нашей комна ты, а вместо них появились «новые» — либо больше, либо меньше размерами. Иногда я сердилась на мать за то, что она «убрала» из ком наты удобные, привычные мне «небольшие» вещи (10–11).

В этом мире вещи исчезают никуда и возникают ниоткуда, здесь нельзя положиться на вещи как на некое пред данное незыб лемое присутствие. Пленительные сны разума, спавшего в объя тиях «старых представлений», сменяются монстрами, порожден ными «трудовым бдением», и усомниться в их действительности, раз уж порог катастрофы переступлен, уже невозможно. Собствен но травма — источник и мотор познания — являет себя воображе нию маленькой О. в виде монстра:

...У меня появилось представление о каком то, как теперь я могу определить, огромном чудовище. И оно — никому не видимое, никем не слышимое, не осязаемое, тем не менее неотступно сле довало за мной повсюду. Мне представлялось (особенно когда я оставалась одна), что я всегда «ощущаю» дыхание этого чудовища и поэтому знаю о его «присутствии». И даже во сне я его «видела» весьма часто: оно было похоже на громадного — больше лошади — ежа, с короткими толстыми лапами, с такой же по форме, как у ежа, головой, только большой; но покрыто оно было не колючи ми иглами, а густой грубой шерстью. И казалось мне, что именно это «чудовище» откуда то принесло мне болезнь, а потом отняло у меня зрение и слух... (13).

822

ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ

В борьбе с этим чудовищем — в отличие от монструозно меня ющих размер и форму, но все же реальных предметов обстановки — уже никто не может помочь, поскольку чудовище не видимо и не слышимо ни для кого, кроме незрячей и неслышащей маленькой О. Это чудовище станет неотступным спутником, и оно всегда «здесь», тогда как весь остальной мир — «там».

А что я подразумевала под понятием «там», это мне было ясно: «там» — это значит в поле и на лугах, где растет высокая густая трава, в которой много мелких, но душистых полевых цветов. Люди гуляют в поле, сидят на траве, разговаривают и смеются, не вспо минают обо мне. Они едят пряники, мармелад, яблоки; пьют аб рикосовый компот... Я же нахожусь одна в запертой хате, и ко мне все ближе и ближе подползает «чудовище», одетое в тяжелый ко лючий кожух. (Впоследствии чудовище) стало еще страшнее, еще огромнее в моем представлении. В том отчаянном состоянии, в ко тором я бывала в отсутствие матери, не в меру разыгравшееся вооб ражение рисовало мне ужасную картину: «чудовище» вползало в хату через чердак... и тихо, медленно двигалось ко мне... (28–29).

Мир чудовищен: это объекты гибриды, склеенные, наподобие мифологических монстров, из остатков зрительных воспоминаний раннего детства, в котором стол теленок в той же степени вероя тен, как — и не менее страшен, чем — лошадь еж. Монструоз ность1 мира проявляется и как постоянно меняющееся простран ство, а с ним и видоизменяющиеся вещи — все вокруг маленькой О. течет и метаморфизирует, все исчезает, стоит ей только отвести руку, рассматривающую какой то предмет, и неизвестно, вернет ся ли назад, а если вернется — то в каком тактильном обличье и какую боль, какое унижение принесет это возвращение. Вместо разумно расположенных на своих местах вещей, мир, подобно кусочку воска, начинает опустошаться в своих качествах, расте каться жидкостью и затем снова отверждаться, но совсем не в том месте и не в той форме, как ожидает этого протянутая слепая рука. Тело ждет предательского ушиба от подставленного печкой или столом угла, а нога, хоть и старается нащупать дорогу, все равно не уберегает от падения на ровном, казалось бы, месте: «Я нередко

1 Я оставляю обсуждение монструозности как философской и эстетической категории для интерпретации субъектности до другого случая.

823

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

падала в ямы, попадала в заросли колючек под забором, после чего мать извлекала множество заноз из моих рук и босых ног... Мы с матерью много плакали...» (15).

Окружающий мир превратился в ska´ndalon — так греки назы вали яму ловушку, крючок для приманки или искусственно устро енное препятствие, о которое жертва спотыкается перед падени ем в западню. Маленькая О. — «прореха на человечестве», скандал мироздания. Не только боль, но и позор бездонных унижений со провождают ее в опытах эмпирического познания. Мир открыва ется каждый раз заново, и открывается в переживании собствен ной ничтожности и неуместности. Воспоминания Скороходовой представляют собой описание практически непрекращающегося унижения, которое подстерегает особенно тогда, когда, как кажет ся маленькой О., она уже овладела пространством и держится в нем почти с той же уверенностью, с какой держалась в видимом и слышимом мире. За эпизодом с обваренной рукой следуют мно гие и многие другие: яйца, разбитые в неудачной попытке оказать помощь матери, публичное сидение в тарелке горячего борща, по зор подъема по лестнице на второй этаж клуба (как на эшафот). Болезнь «одарила» ее нарушенной координацией движений, а бес конечно изменяющийся мир и, главное — надежда на «чудесный миг» возвращения зрения, память зрения, которая преследует ма ленькую девочку, — все это подрывает с таким трудом и болью наживаемое и бесценное savoir vivre: умение жить на ощупь.

...Меня еще «преследовали» зрительные восприятия. И хотя я еще была девочкой, не вполне понимающей то горе, которое меня по стигло, но иногда мне очень хотелось снова стать зрячей, снова свободно бегать, не опасаясь никаких препятствий. Иногда я «вну шала» себе, что «вижу», но только для этого нужно широко раскры вать глаза, не ходить на ощупь неуверенно, а сразу бежать вперед и прямо... я понимала только, что я ничего не вижу, но хочу быть прежней — быстрой, уверенной в своих движениях, не зависящей от других (18).

Слепым передвижениям маленькой О. вечно сопутствует скан дал. Вещи как будто в насмешку бросаются ей под ноги и валят ее на землю, когда ей кажется, что умеет она ловко и стремительно их обходить; спящие собаки располагаются у нее на дороге и на кидываются на нее с лаем, когда она о них спотыкается; мебель

824

ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ

меняет свои места... Обиженная на мир маленькая О. не может не чувствовать, что мир подставляет ей подножку skandalon´ и что это она сама, попадаясь в расставленные ловушки, скандализирует мир, потому что она — «не такая», «не похожая на других», «пло хая» (26). Сам факт того, что маленькая О., вырвавшись из когтей скарлатины, осталась в этом мире жить дальше — и жить по сво ему, не «как надо», а «как получается», — сам этот факт уже глу боко скандален и потому причиняет и ей, и матери бесконечные моральные страдания.

Припоминаю я и другой случай, тоже весьма «плачевный» и даже оскорбительный для девочки вообще, а тем более для девочки в моем состоянии, для девочки, которая стремилась все делать хоро шо и даже красиво.

Помнится, это случилось зимой, и, как я могу судить, припоминая наши с мамой порядки, дело было в субботу, потому что мать вы купала меня, дала мне чистое белье, платье и заплела мне косы. Ко мне пришла гостья — девочка, с которой я часто играла, ходила к знакомым и гулять. Мама предложила этой девочке покушать, а вместе с нею и мне еще раз пообедать.

Обеденный стол был чем то занят, поэтому мать поставила посре ди комнаты круглый низенький столик, которым мы часто пользо вались, когда кушали во дворе. Ощущая запах борща и стараясь быть такой же «независимой», как и моя зрячая подруга, я напра вилась на середину комнаты, воображая, как обрадуются мама и подружка, если я, не разыскивая руками столик и скамеечку, быс тро подойду и хорошо сяду за столик.

Я действительно сразу села, когда подошла к столику, но, к моему величайшему огорчению и к отчаянию матери, я села не на скаме ечку, не на пол, что, конечно, было бы лучше, а в тарелку с горя чим борщом (22–23).

В особенности же скандален проект маленькой О. по эмпири ческому познанию мира — потребность знакомиться с ним на ощупь. Здесь неловкость достигает своего предела: отправляясь «осматривать» новое помещение, маленькая О. чувствует кожей и удивление соседей, и раздражение матери неуместностью ее стран ного поведения. Но желание осматривать неодолимо, и потому делает она это впопыхах и тайком, стыдясь людей, когда хозяев нет, так что ее «исследования» принимают характер невольного, но неодолимо притягательного соглядатайства:

825

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

После утраты зрения и слуха в моем характере появились такие черты, которые нередко сердили и удивляли мать и других близко соприкасавшихся со мной людей. Одной из этих странностей была та, что, если я попадала в незнакомую обстановку, мною овладе вало непреодолимое желание осматривать все то, что находилось вокруг меня. Людей я стеснялась, и при них я сидела возле мате ри, от нетерпения теребя что либо в руках. Но если меня оставля ли одну, я очень осторожно, ощупью пробиралась по комнате, от предмета к предмету и хотя «бегло», но все же осматривала то, что встречала на своем пути (31).

Присутствие такого «незрячего соглядатая» — эмпирического философа, познающего мир ощупывающей, не знающей смуще ния и стыда, жадной рукой, — провоцирует и смущает мир. Про никновение этой слепой руки в чужую жизнь рассматривается как нелегитимная попытка узнать то, что знать не полагается. У зря чих есть свой собственный кодекс слепоты, который предписывает им закрывать глаза на интимное, но интимность есть не что иное, как условность зрения, и потому вместе со зрением как таковым эта условность недоступна для слепоглухой девочки. Ее протяну тая вперед в поисках пути и мира рука для окружающих представ ляет собой опасность обна(ру)жения того, на что, согласно кодексу зрячей слепоты, можно смотреть, только если не видеть этого, и что никак нельзя трогать руками. Для маленькой О. нет разницы между «смотреть» и «видеть»: будучи незрячей, она видит все, что «осматривает». Бесстыдство незрячей руки вызывает у матери сму щение и стремление ограничить познающую руку в ее жесте сле& пого — т.е. не умеющего не видеть, вещего соглядатайства:

...Я действительно хотела обо всем знать и нередко отчаянно бо ролась, отстаивая себя, в тех случаях, когда меня хотели удержать от «проникновения» в жизнь других людей. И я по настоящему ощущала вокруг себя пустоту, чувствовала себя одинокой, если ничего не осматривала руками, если находилась в стороне от лю дей — ведь меня мать запирала в хате, когда уходила на работу, а если мы находились в обществе, мать, как я теперь понимаю, по видимому, стеснялась, когда я всех и все осматривала, в связи с этим меня часто держали в стороне от людей (24).

826

ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ

4.«В стороне от людей»: мир химер

иотсутствие inter esse

...Она хотела уйти в бесчисленную жизнь...в темноту стеснившихся людей, чтобы изжить с ними тайну своего суще ствования.

Андрей Платонов «Счастливая Москва»

«Оттого, что я не ощущала рядом с собой людей, не осматри вала того, что меня окружало, мне представлялось, что люди и все предметы находятся от меня далеко, гораздо дальше, чем это бы вало в действительности» (24).

Гуссерль определяет состояние трансцендентального эго как «незаинтересованное»:

...Если мы назовем Я, погруженное в мир при естественной уста новке — в опытном познании или каким либо иным образом, — заинтересованным в мире, то измененная и постоянно удерживае мая феноменологическая установка состоит в расщеплении Я, при котором над наивно заинтересованным Я утверждается феномено логическое как незаинтересованный зритель. Само такое обстояние дел доступно тогда благодаря новой рефлексии, которая, будучи трансцендентальной, снова требует занятия именно этой позиции

незаинтересованного наблюдения — с единственным остающимся для него интересом: видеть и записывать1.

Отметим слова Гуссерля о «единственном интересе видеть и записывать» — в них вся скандальность философа маленькой О. и вся скандальность писателя О.И. Скороходовой in nuce.

Между тем распространен миф о неэмоциональности и холод ности слепоглухих, об их «незаинтересованности» в жизни других людей. История маленькой О. свидетельствует о том, как сложна

1 Гуссерль Э. Картезианские размышления. С. 99. Курсивы принадлежат Гуссерлю, подчеркнутый текст выделен мной. — И.С.

827

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

структура этой «незаинтересованности». Сложность связана, как и все остальное, с телесностью «незаинтересованного»: маленькая О. не ощущает присутствия людей вокруг себя, если это присут ствие не заявляет о себе непосредственно — касанием. Все, что ее не касается, ее не касается; все, что ее не трогает, ее не трогает. Мир затрагивает ее ровно настолько, насколько велика площадь поверхности непосредственного контакта между ее собственным телом и телом мира: пальца, протянутого к огню, щеки, подстав ленной солнцу, кончика палочки, нащупывающей дорогу, или не рвного окончания, улавливающего запах розы или вкус борща.

Интерес: inter esse, «быть среди»:

...В моей памяти давно угасли зрительные и слуховые впечатления, а если что либо и сохранилось, то оно так тесно «переплелось» с тактильными ощущениями, что я не могу совершенно избавиться от ощущения «некой пустоты», и мне почти всегда кажется, что те предметы и люди, которые находятся хотя бы на незначительном расстоянии от меня, представляются мне гораздо дальше. Поэто му я чувствую себя не совсем хорошо и свободно, если не ощущаю человека, с которым говорю, рядом с собою (24–25).

Требуя от мира постоянного и непосредственного присутствия, маленькая О. предъявляет непомерные максималистские требова ния: стоит руке разминуться с рукой, и маленькая О. ощущает себя в полной пустыне или, как Скороходова написала в одном стихот ворении, за «стеклянной стеной». Отметим здесь метафору стекла не как коммуникативно прозрачного материала, не как хрупкого препятствия, но как препятствия холодного, отчуждающего и об манчивого: это невидимый, но непреодолимый барьер, о который разбивается устремленный в мир интерес. Человек, несмотря на видимое присутствие в мире, находясь за стеклянной стеной, не может быть «среди». Стекло, кроме того, — материал лабораторно го эксперимента: маленькая О. сидит за стеклом подобно препара ту для наблюдения под микроскопом или заспиртованному зароды шу в банке. Стеклянная стена отделяет ее от конституированного ею монструозного мира и в то же время конструирует ее самое как монстра. Невидимый мир может свободно наблюдать за ней самой. Интерес — inter esse — в такой ситуации приобретает однонаправ ленность, он нацелен не от нее (как ее собственная интенция — «мне захотелось узнать»), но на нее: это скандализованное любо

828

ИРИНА САНДОМИРСКАЯ. МИР НАИЗНАНКУ, ЖИЗНЬ НА ОЩУПЬ

пытство и жалость мира, созерцающего уродство через защитный слой прозрачного изолирующего материала. Острое чувство отсут ствия другого в поле ее прикосновения, но тем не менее ощуще ние неотступно направленных непонятно откуда глаз смущает и ее,

имать, вынужденную переживать свое дитя как тотальный конфуз

итотальное поражение (trauma). Ответ маленькой О. на заключе ние внутри стеклянной стены — это упрямое продолжение иссле дования: не дать стене, при всей ее соблазнительной прозрачнос ти, обмануть ум, не дать уму о ней забыть. Как будто засланный в мир агент враждебной разведки, маленькая О. недоверчиво и тре бовательно пристает к матери, желая постоянно получать сведения о топографии мира, о расположении его секретных объектов:

...Я была подвижна, наблюдательна, нетерпелива и недоверчива. Я требовала (от матери) немедленных разъяснений того, что я не всегда правильно понимала. Помню, что меня очень интересова ло различное пространство: где и что находится? на каком рассто янии то или иное от того или другого? как поставлено что либо — по прямой линии или в стороне? И т.д. (32).

Мать, таким образом, превращается в дорожную карту. На не совершенство карты маленькая О. с раздражением жалуется, хотя и ругает сама себя за детский эгоизм: я «утомляла мать своей лю бознательностью, мать была неграмотной и, при всем своем жела нии помочь мне, ничем не могла облегчить мою участь; быть мо жет, она не всегда правильно понимала меня. И уж, конечно, никак не могла помочь мне установить контакт с окружающей средой» (31). Эти несправедливые обвинения мать, конечно, никак не зас лужила. Она именно и была «контактом с окружающей средой»: продолжением тела маленькой О., ее глазами и ушами. Мать пре вратилась в дополнительный, вынесенный за пределы собственно го тела маленькой О. нервный анализатор: тело девочки отдало часть своих функций телу матери, они срослись в один организм. В дальнейшем, когда маленькая О. вырастет и приспособится к жизни без матери сначала в школе клинике для слепоглухих в ка честве пациентки и ученицы, потом — там же в качестве воспита теля, а потом и в «большом мире», ей придется овладеть в совер шенстве этой техникой гротескной телесности. Учитель, воспитатель, няня, ассистент, машинистка и т.д. — все, кто по слу жебным обязанностям будут работать с нею, станут объектами,

829

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

которым она делегирует свои зрительные и слуховые функции; она «разнесет», распределит свое тело между целым рядом лиц; она на растит собственную монструозность, превратившись из ассамбля жа девочки с матерью в целую сеть делегированных разным людям функций: иначе говоря, выведенных вовне и не всегда подчиняю щихся ее воле глаз, ушей и языка. Ассамбляж: субъект, склеенный из неорганичных друг другу, разноприродных существ, субъект ком паунд, в своей химерической гротескности отвечающий гротеск ности объектов, которые населяют ее слепой и глухой мир. Тело без органов: органы (восприятия) экспроприированы миром и лишь выделены маленькой О. во временное пользование в облике сопро вождающего лица. Временность и хрупкость такого пользования не составляют секрета для нее самой; она стремится всеми сила ми развить в себе новые, ранее не использованные ресурсы по овладению миром и собственным телом, дабы добиться той самой глубоко желанной ей независимости, которая причиняет столько страданий и ей самой, и ее матери.

На пути к независимости любовь матери и человеческое сочув ствие соседей представляют собой лишь паллиативное решение inter esse. В ее новом химерическом бытии любовь — предательница. Объятие любящей матери не приносит утоления боли, но наруша ет уже установившуюся было хрупкую картографию окружающего мира: мать носит на руках и крепко обнимает, стремясь унять боль, но куда идти ребенку, когда мать разомкнет объятия и опустит дитя на ноги? Добрые люди жалеют, ласкают и тоже все время носят на руках — но как быть, если добрые люди не имеют для нее времени и утомляются собственной добротой? Любовь окружающих не по ощряет в ней инициативу, а, наоборот, парализует желание знать; помощь, которую ей предлагают бескорыстно, только мешает ей в ее одиноких исследованиях и дезориентирует в мире, который и без посторонней помощи расползается из под рук и ног:

...Если в тот момент, когда я начинала осматривать вещи или пе редвигаться по комнате, рядом со мной были люди, для меня это было хуже: они мне не давали осматривать вещи, ибо не понима ли, зачем я это делаю. Они пытались помогать мне, когда я ходи ла в хате или во дворе.

По видимому, жалея меня, считая меня «совершенно беспомощ ной», окружающие нередко носили меня на руках, полагая, что такой способ «передвижения» является наиболее «удобным» для

830