ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

когда восприняла меня отдельно от нее самой (а также наоборот), одновременно воспринимая слова как репрезентации чего то, с чем они не совпадают. Слова больше не равнялись своим предметам.

В случае с Дорой Фрейд, полагая, что она влюблена в господи на К., объяснял симптом ее афонии тем, что в отсутствие госпо дина К. у Доры не было потребности говорить — вместо этого она писала. Хотя Фрейд не объясняет ее вторичную афонию, проявив шуюся уже после лечения, предположительно эта интерпретация может быть перенесена и на аналитика. После расставания с Фрей дом у Доры снова пропала потребность говорить. Однако текст указывает нам на нечто другое: во сне Доры ей, в ее отсутствие, пишет ее мать, которая сообщает, что Дора может приехать домой, поскольку отец умер. Травма, приводящая к немоте, способна так же побудить к отождествлению со смертью.

У миссис Роуз память становилась экраном: eе отец был разно рабочим, и в детстве она помогала ему после работы вытрясать брезентовое покрытие. Сцена стояла у миссис Роуз перед глазами: она держит брезент за углы с одной стороны, брезент встряхива ют, летят стружки и мусор. Два других конца брезента тоже вздра гивают, но их никто не держит. Она никак не могла мысленно представить своего отца. Миссис Роуз не могла увидеть своего отца, потому что абсолютно буквально восприняла слова о том, что больше никогда его не увидит. Слова были метафорами предметов, а не репрезентациями. Если считать, как я предлагаю, психотичес кое «конкретное мышление» процессом транссубстанциации, в рамках которого хлеб и вино есть тело и кровь Христа, тогда это травмированное или, как я считаю, истеричное мышление, кото рое я буду называть «буквальным мышлением», является процес сом консубстанциации, и в его границах хлеб и вино как будто приравниваются к телу и крови.

Обмороки миссис Роуз по смыслу сопоставимы с «эпилепти ческими» эпизодами миссис Питерс: взволнованное переживание смерти. У миссис Роуз не наблюдалось ни афонии, ни афазии, однако во время обмороков у нее пропадала речь, что предпола гало подобие смерти. Рождение миссис Роуз сопровождалось не сколькими значимыми смертями, напоминающими условия, ко торые порождают то, что Андре Грин назвал мертвой матерью. Когда скончался отец, его смерть могла бы вызвать в памяти ран ние, непонятные смерти, сопровождавшие миссис Роуз с рожде ния и младенчества. Однако эта более поздняя смерть, которую —

801

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

учитывая возраст миссис Роуз в то время — она должна была бы запомнить и осознать, воспринималась ею, как и раньше, — психически. Данный опыт имел лингвистические последствия: она научилась языку, но не смогла полностью его освоить. Человек, отождествляемый с непонятной смертью, не может быть жив и в речи тех, кто о нем говорит. В первую очередь это выражается в не понимании произвольной связи между объектом и знаком. Смерть, как и рождение, — это проявление крайней степени произвольно сти.

Травма производит взлом, который опустошает личность. Воз можно, после удушья опустошенности приходит гнев или нена висть — отождествление с жестокостью шока. В таком состоянии жить нельзя, и очень часто от него избавляются, возвращаясь по зднее уже к обманному, или псевдосостоянию. Меня в данном слу чае интересует место языка в реакции на травму в контексте исце ления речью. Я кратко описала, как в случаях с миссис Роуз и миссис Питерс у слов не было связи с их референтами. Вот как сформулировал эту ситуацию другой мой пациент: «В конце дзен дерево есть дерево. Надеюсь, что так будет и в конце анализа. Но меня беспокоит то, что в начале дзен дерево все так же есть дере во, а до начала анализа дерево деревом не является». Я полагаю, что страдающий от травмы уходит от реальности на уровне своего языка. Однако потом нечто наделяет этот язык энергией, в резуль тате чего появляются два языковых уровня. На уровне устной речи язык предстает сымитированным согласием либо навязчивым по вторением прежде услышанного. Он может принимать форму жар гона, плагиата или же, как в случае с миссис Питерс, быть нани зыванием правдоподобных предложений. Поскольку смысла у такого языка нет, пресловутая ложь истерика легко вписывается сюда тоже. Такой язык — псевдосимволичен. Второй уровень ими тативного, или псевдосимволического, языка имеет референты, но я считаю, что они имеют сексуальную подоплеку.

Миссис Роуз было одиннадцать лет, когда ее отец скончался от редкой и ужасной болезни. За отцом ухаживали дома — скорее по материальным причинам, нежели из за обеспокоенности его со стоянием. Перед самой смертью он совсем потерял рассудок. Мис сис Роуз помнит только, как желала его смерти. Миссис Питерс постоянно желала смерти своему отцу. Это — сценарий, который описывает Фрейд при анализе причин истерической эпилепсии Достоевского. Во время приступов Достоевский становился сво

802

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

им убитым отцом: теперь ты тот отец, которым ты хотел быть, но — мертвый отец. В сновидениях Доры, вероятно, был тот же конф ликт: у тебя может быть тот же уровень интимности отношений с матерью, что и у твоего отца, но только пока ты так же молчали ва, как и он — в смерти, которую ты ему желаешь.

Важность создания порядка и ясности посредством называния объектов обсуждается широко, но порядок и беспорядок в опыте человека — процессы взаимозависимые. Миссис Питерс наверня ка ощущала себя подчиненной беспорядку ее неназванных орга нов, но она также и воспроизводила это состояние в качестве сред ства предотвращения еще большего беспорядка. Только когда в моем присутствии она почувствовала себя в безопасности, беспо рядок меньшей степени — состоящий в неназванном рте, носе и т.д. — дал себя знать. Джемма Корради Фьюмара, отмечая, что обретение языка происходит в социальном контексте объектных отношений, хорошо описала суть этого процесса:

Даже нападки на символические связи, а именно попытка вызвать спутанность и разрывы (о которых сообщают при более серьезных формах душевной патологии), может парадоксальным образом обернуться активным усилием по организации; усилием более предпочтительным, нежели пассивное подчинение непонятным ситуациям. В данном случае именно субъективное ядро Я оказы вается автором беспорядка, в противоположность его поглощенно сти тем, что воспринимается как хаотическая среда1.

Этот процесс происходит по разному у разных людей. Для миссис Питерс сохранение контроля над беспорядком было, безус ловно, важным, но важным было и возбуждение, получаемое от создания путаницы. Травма, таким образом, оказывается перевер нутой с ног на голову: от боли возникает удовольствие, и эротиза ции подвергается то, что было сфальсифицировано, как отмечает

В.Бион2.

Сточки зрения человеческих отношений способность к сим волизму зависит от того, может ли индивид поместить себя на

1 Corradi Fiumara G. The Symbolic Function: Psychoanalysis and the Philosophy of Language. Oxford, UK: B. Blackwell, 1992.

2Cм.: Bion W. Attacks on Linking (1959) // Second Thoughts. NY: Aronson, 1993. P. 93–109.

803

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

место, с которого он может видеть себя в связи с другими. Том Браун, миссис Роуз, миссис Питерс — все они испытывали труд ности с определением такого места, поскольку родитель, который мог бы указать им их местоположенность, умер и был воспринят не как самостоятельный объект отношений, но как объект подра жательной идентификации. Проще говоря, ни один из перечис ленных пациентов не мог представить, насколько тяжело родите ли переживают потерю ребенка, — их личные травматогенные состояния непризнания, пережитые в прошлом, оказались слиш ком серьезными. Несимволизируемое отсутствие становится выхо дом в ситуации, когда не сформировано представление о том, что другие могут испытать, утратив тебя. Все трое страдали либо из за того, что их было «слишком много», т.е. они заполняли все возмож ное пространство, либо из за небытия, слияния с окружением. Со ответственно, не осознавая чужую утрату, они были не в состоянии понять, что означает для других жизнь без них. Им была недоступ на игра присутствия и отсутствия, существования и несуществова ния — знание того, что, несмотря на пребывание в этом мире, они потеряны для своих скончавшихся или брошенных родителей. Их языковые конструкции казались нормальными, но без этой точки зрения любая символизация становится псевдосимволизацией.

4

Потеря в форме кончины или ухода стала событием, подтолкнув шим моих пациентов назад к стадии не рефлексивности, или к положению перед расколом, с помощью которого они могут вос принимать себя как субъекта, отличного от родителей. Событие взлома стирает Я, которое затем выживает, следуя старым моделям, для которых признание сколь необходимо, столь и труднодости жимо. Прежняя модель может быть лишь повторена или самовос произведена. Она не способна измениться, поскольку не может восприниматься в исторической перспективе, т.е. не может стать частью прошлого, стать тем, чем она в действительности являет ся. Она используется как настоящее, потому что без нее настоящее было бы пусто. Но это прошлое используемое как настоящее есть конкретизация стирания Я как жертвы: там, где личность взорва на событием, она должна представлять свое присутствие посред ством прошлого опыта, в котором она была жертвой; статус жерт

804

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

вы — единственный способ актуализации этого отсутствия. Того, что описанный Максом Эрнандесом пациент был изнасилован, никто в его окружении не заметил (этим непризнанием он, вмес те со своим опытом, вычеркивался). Но своему психоаналитику он мог представить это, только рисуя себя жертвой нежелательного внимания. Винникотт утверждал, что такого явления, как ребенок без матери, не существует. То же самое можно сказать и о детстве. В ситуации нуклеарной семьи проблема состоит в том, как быть ребенком без родителя. Если родитель умирает или исчезает из семьи, кем или чем становится осиротевший ребенок? Это вопрос не идентичности, а местоположенности.

Ребенок, который не может понять, что потерял скончавший ся человек, может занять только позицию жертвы смерти; в этом контексте сирота — уже не ребенок, а человек, отмеченный смер тью. Когда один из родителей умирает или уходит, то просьба об истории, адресованная ребенком второму родителю, кажется слишком интимной, слишком кровосмесительной; она равна во просу об отношениях родителей между собой, а у ребенка нет точ ки зрения, которая позволила бы ему задать такой вопрос. Именно эти отношения потом становятся основой фантазии и устремлений ребенка, приводя к широкой сексуализации его окружения. Смерть или уход схватывают сексуальные отношения родителей во вневре менном образе. Страдающему от травмы первичная сцена видит ся статичным образом, а не движущейся возможностью эдипова треугольника. Тома Брауна ужасала перспектива не узнать свою мать, если она (втайне от него) окажется живой. Он жаловался, что отец никогда не говорил с детьми о скончавшейся матери, что, воз можно, было и правдой — все по той же причине чрезмерной ин тимности, которой была отмечена первичная сцена и для него. Мысль о том, что мать по прежнему где то жива, предполагает, что Том в этой части своего сознания не имел понятия о смерти, как это и свойственно детям. Будучи разрушен ее смертью, он отож дествил себя с матерью (защитный шлем). Однако волнение о ма тери ему было недоступно, поскольку подобное волнение неизбеж но повлекло бы за собой способность принять ее точку зрения — состояние, которое лишь кажется близким, но которое в действи тельности крайне далеко от той миметической идентификации, на которую был способен Том.

Письмо, в отличие от речи, предоставляет возможность подоб ной перспективы. Письмо связано с двумя этапами: описанное

805

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

Деррида восстановление присутствия следа, подавленного речью,

изатем сам процесс письма, с которым этот термин обычно и отождествляется. Развиваясь как метод исцеления речью, психо анализ забыл, что его основатель «исцелял» собственную истерию не в ходе разговоров, а в процессе письма. Кроме книг, Фрейд писал письма Флиссу. Письмо может и не дойти до адресата; од нако, отправив его, автор уже представил себя другому и таким образом занял позицию, с которой он может быть воспринят сам собой. Те, кто пишут с ощущением жизни, нередко обнаружива ют, что они и не подозревали у себя наличия подобных мыслей и представлений. Я полагаю, что так проявляется подавленный след. Подобно тому как во время сеанса психоанализа пациентам очень трудно свободно ассоциировать из за страха перед тем, что может проскользнуть после снятия цензуры, в писательском зажиме зап рет работает как пограничник, преграждающий путь неведомой мысли; зажим эффективно выполняет защитную функцию.

Способность активно и непрерывно писать требует нового ме стоположения. Или же, наоборот, стремление писать может уско рить такую местоположенность. Воображаемый получатель пись менного сообщения признает его автора. В случае Тома письмо означало бы не соитие с чистым листом материнского тела (Дер рида, Стрейчи, Кляйн), а признание, что такое желание может проявиться, если бы осознавалась боль матери из за утраты сына, вызванной ее смертью. Его и ее утрата не тождественны: его по требность в ней не следует путать с ее желанием его. Они оба мог ли бы желать друг друга, но желания умирающей матери и жела ние живого сына отдельны и различны. Вместо этого ее желание

иего потребность оказались спутанными. Увидеть себя с помощью письма означало бы увидеть свою мать вместо того, чтобы быть своей матерью. Чтобы письмо выполняло рефлексивную функ цию, должна осознаваться вероятность, что тот человек, которо му адресовано это письмо, — не здесь. Говорить, когда никто не слышит, — «сумасшествие», писать, зная, что тебя могут и не про читать, — «нормальность». Но это не значит, что нельзя писать и без этого знания.

Событие, производящее взлом, оставляет индивида без чувства признания. Человеческое развитие есть неравномерный процесс признания. С его отсутствием мы возвращаемся к нашим мимети ческим, идентификационным средствам — просто для того, чтобы «быть» где то; языку, в не меньшей степени, чем телу, свойствен

806

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

ны и органические, и миметические свойства. Страдающий от травмы будет говорить (а подчас и писать) нерефлексивно, пере одевшись в чужие одежды. Рассказ может оказаться выдумкой, а слова — ложью, потому что их произвольная связь с референтами не признается. Таким образом происходит свободный круговорот означающих, в котором (пародируя лакановскую лингвистическую программу) слова ассоциативно сыплются друг за другом и ложь одного индивида провоцирует ложь в другом. Слова выступают как псевдосимволические, плагиаторские имитации или метафоры, в которых скорее передают, чем представляют. Миссис Роуз и Том Браун не могли видеть своего отца или мать перед своим «мыслен ным взором»; госпожа Питерс хранила своего отца как присутствие в животе. Слова можно использовать соизмеримыми способами: они могут быть метафорами, словно они предметы, а не символы.

В своем стихотворении «Сказал поэт психоаналитику» Энн Сек стон дает хорошее описание слов, используемых скорее как предъяв ления, как уравнения, нежели как представления или символы:

Я занимаюсь словами. Слова словно наклейки, Или монеты, или, что еще лучше, пчелиный рой. Признаюсь, меня сокрушают начала вещей;

Будто слова сосчитали, словно дохлых пчел на чердаке, Отдельно от их желтых глаз и сухих крылышек.

Я, должно быть, всегда забываю, как одно слово Цепляется за другое, чтобы добыть что то, что я могла сказать… Но не сказала.

Ваше дело — следить за моими словами. Впрочем, я Ничего не признаю...1

Я полагаю, что, когда инцидент, несчастный случай, событие или ситуация взламывает защитную оболочку, индивид отбрасы вается назад, к старым реакциям на неподвластные ему трудности, которые могли бы и не увидеть дневного света, сложись все ина че. Эти реакции — поведенческие, телесные, но также и лингвис тические; для них характерен язык имитации, но также и язык конструкции первичного процесса. Сновидения работают не с

1 Sexton A. Said the Poet to the Analyst // Selected Poems / D. Wood Middlebrook, D. Hume George (ed.). Boston: Houghton Mifflin, 1988.

807

Ирина Сандомирская

Мир наизнанку, жизнь на ощупь:

история маленькой О.

1. Плавка

...Чувствовал мировую внешнюю мате рию как раздражение собственной кожи... и ум его жил в страхе своей ответ ственности за всю безумную судьбу ве щества.

Андрей Платонов «Счастливая Москва»

«Я уже давно подметил, что с первых лет жизни считал истинными множество ложных мнений... Сегодня же, когда я... освободил свой ум от всех забот и доставил себе обеспеченный покой в мирном уединении, я тщательно постараюсь уничтожить вообще все свои прежние мнения»1. Так начинается философия. Немолодой мысли тель на досуге сидит у горящего камина с кусочком воска в руке.

[Воск] …только что вынут из улья и еще не потерял сладости на ходившегося в нем меда; он еще сохранил кое что от запаха цве тов, с которых был собран; его цвет, его форма, его величина ясно видны; он тверд, холоден и гибок, и если вы по нему ударите, он издаст звук. Наконец, в нем встречаются все признаки, по которым можно наверное узнать тело2 .

Однако достаточно приблизить кусочек воска к огню — и «…вкус, остававшийся в нем, исчезает; запах испаряется; цвет

1 Декарт Р. Метафизические размышления // Декарт Р. Избранные произве

дения. (Пер. с франц. и лат.) М., 1950. С. 335.

2 Там же. С. 347.

809

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

меняется; форма утрачивается; величина вырастает; он становит ся жидким, нагревается; его едва можно схватить, и он не издает никакого звука, сколько бы по нему ни ударяли»1 .

Превращение душистого, крепкого, приятного на ощупь вос ка: событие, насыщенное насилием. Оно возвращает нас к перво му абзацу «Размышлений», где картина мирной медитации грею щегося у камелька философа также внезапно подвергается вторжению радикального насилия: «уничтожить вообще...». Досуг и мирное уединение мыслителя оказываются сродни покою дина митной шашки, удобно размещенной в заранее вырытой ямке не посредственно перед взрывом: философ выбрал момент и место покоя в поисках возможности для радикальной отмены собствен ной, уже построенной мысли — так сносят старый город и на его месте возводят совсем новый, не утруждая себя текущим ремонтом ветхих построек (метафора Декарта в «Рассуждении о методе»2 ).

Готовность философа взорваться насилием по отношению к собственным «предрассудкам» отвечает готовности самого мира взорваться насилием и потерять образ, обез&образиться и обез&ви& деться. Это готовность твердого, белоснежного, душистого тела, звонко откликающегося на щелчок ногтем, превратиться в лужи цу липкой жидкости без запаха, без цвета и без звука. «Этот (рас плавленный) воск не был ни той сладостью меда, ни тем приятным благоуханием цветов, ни той белизной, ни той формой, ни тем зву ком...»3. Мир, столь приятный на вид, на ощупь, на запах, создан ный «старым мнением», как и этот изменившийся до неузнаваемос ти кусочек воска, обманывал. «...Какой нибудь злой гений, настолько же обманчивый и хитрый, насколько могущественный, употребил все свое искусство, чтобы меня обмануть»4. Мир, как я его знаю, пропитан ложью. Надо взорвать, снести до основания свое знание — «радикально вынести за скобки», скажет в своих «Размышлениях» на тему Декартовых «Размышлений» Гуссерль5, — дабы очиститься от лжи, которой мир заразил меня через мои

1 Декарт Р. Метафизические размышления // Декарт Р. Избранные произве дения. (Пер. с франц. и лат.) М., 1950. С. 335.

2Он же. Рассуждение о методе // Декарт Р. Избранные произведения.

С.267–269.

3 Он же. Метафизические размышления. С. 348.

4 Там же. С. 340.

5 См. определение Э. Гуссерлем epoche´ как «воздержания», «вывода из

игры», «заключения в скобки» (Гуссерль Э. Картезианские размышления. (Пер.

с нем.) СПб., 1998. С. 76–77.

810