ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

РАБОТА СКОРБИ

720

АНДРЕЙ ЩЕРБЕНОК. «...ВЗГЛЯНИ НА ЛЕНИНА...»

Тем более важным оказывается поэтому единственный кадр, где мы одновременно видим лицо тюркской девушки и объект ее взгляда. В этом кадре девушка смотрит на страницу историко ре волюционного фотоальбома. Раскрыт он на странице, озаглавлен ной «1924. Смерть Ленина». Сильную позицию, диагонально сим метричную лицу девушки, занимает в кадре фотография умершего вождя. Взгляд девушки, устремленный на фотографию, направляет и взгляд зрителя, превращая тело Ленина в точку его фиксации.

По ходу фильма эта точка становится все более имплицитной: в сцене похорон есть кадр тела Ленина и многочисленные кадры скор бящих людей, стоящих рядом с ним, однако мы уже не можем бук вально проследить направление их взгляда. В «Песне третьей» скор бящая тюркская женщина смотрит в землю перед собой, но из контекста понятно, что настоящий объект ее взгляда — ленинский мавзолей в далекой Москве. Постепенно исчезает и национальная специфика воспринимающего субъекта, в фильме появляется все больше русских персонажей. Фигура мертвого вождя становится все менее материальной и все более вездесущей, превращаясь в латен тную точку фиксации любого, в том числе и зрительского, взгляда.

По сути, тело Ленина превращается в фильме в призрак, т.е., используя определение Славоя Жижека, в «реальное (часть реаль ности, которая остается несимволизированной), которое возвраща ется в виде призрачных видений». Эти видения возникают «в том самом разрыве, что навсегда отделяет реальность от реального и вследствие которого реальность приобретает свойства (символичес кой) фикции: призрак воплощает то, что ускользает от (символичес ки структурированной) реальности»1. Зритель «Трех песен» посте пенно втягивается в визуальное пространство, организованное подобно психическому миру вертовских персонажей: фигура Лени на становится универсальным травматическим означающим, навяз чиво присутствующим даже в тех кадрах, где самого Ленина, каза лось бы, нет. Инкорпорируя образ тела Ленина в визуальное пространство зрителя в качестве травматического ядра, Вертов ак тивизирует в его психике описанные выше механизмы аффективно го переноса и тем самым интерпеллирует зрителя в идеологию.

В 1926 году Вертов настаивал, что идеологическое воздействие кино должно быть только сознательным. «Только сознание может

1 Zizek S. The Spectre of Ideology // Mapping Ideology / S. Zizek (ed.). London and NY: Verso, 1994. P. 21.

721

РАБОТА СКОРБИ

бороться с магическими внушениями всякого порядка. Только сознание может создать человека с твердыми взглядами, с тверды ми убеждениями»1. Анатолий Луначарский в статье того же года критиковал это свойство советского кино, утверждая, что «созна тельно пропагандирующее кино, которое хочет поучать, имеет как будто гири на ногах»2. Согласно Луначарскому, советское кино, со храняя открыто пропагандистский характер, должно было стать привлекательным для широких масс. Для этого Луначарский, пред восхищая появление социалистического реализма, предлагает свое образный синтез нового революционного кинематографа и буржуаз ного «опия» — пропагандистское кино, одновременно являющееся «захватывающим». В «Трех песнях о Ленине» Вертов по своему осу ществляет эту задачу: отстраненность аудитории «Человека с кино аппаратом», фильма, чья формальная революционность исключала «человеческую» идентификацию с миром, открывающимся кино глазу, сменяется в «Трех песнях о Ленине» глубокой вовлеченнос тью зрителя, чья радикальная идеологическая трансформация осу ществляется с помощью во многом бессознательных психических механизмов.

1 Вертов Д. Статьи, дневники, замыслы. С. 92.

2 Луначарский о кино. М., 1965. C. 71.

Кажа Силверман

Историческая травма и мужская субъективность *

…Если не существует мужественности, которую бы не освящала кастрация, тог да из за маски, за которой он прячется, женщину призывает к поклонению кас трированный любовник или мертвец (или даже оба они одновременно).

Жак Лакан

Господствующий тип сюжетного кино приглашает зрителя замес тить утраченный объект кинематографическим «оттиском реаль ности» и таким образом преодолеть ту феноменальную ущербность, о наличии которой зритель прекрасно «знает». Следовательно, ки нематографический эффект реальности отчасти восходит к интен сивности киновосприятия, то есть к первичности, которой кино наделяет регистр воображаемого1. Однако этот эффект одновре менно является и следствием специфической идеологической опе рации. Звуки и образы фильма вызывают доверие лишь в той сте пени, в которой они принадлежат к «привилегированному способу репрезентации, с помощью которого образ общественного согла сия предлагается членам общественной формации. Внутри этого образа они [не только приглашаются к тому, чтобы] идентифици ровать самих себя»; они действительно идентифицируют себя. Другими словами, кинематографический текст способен удовлет ворить зрительское желание реальности, только когда и текст и сам

* Перевод с английского Андрея Щербенка. Впервые опубликовано: Kaja Silverman. «Historical Trauma and Male Subjectivity,» in E. Ann Kaplan, ed. Psychoanalysis & Cinema. New York: Routledge, 1990, pp.110–127.

1 См. дискуссию об отношении кино к уровню воображаемого: Metz C. The

Imaginary Signifier: Psychoanalysis and the Cinema / Trans. C. Britton, A. Williams,

B. Brewster, A. Guzetti. Bloomington: Indiana University Press, 1982. P. 42–57; Baudry J.&L. The Apparatus / Trans. J. Andrews, B. Augst // Camera Obscura. 1976.

№1. P. 104–128; Rose J. Paranoia and the Film System // Screen. 1976/1977. Vol. 17.

№4. P. 85–104.

723

РАБОТА СКОРБИ

зритель находятся внутри того, что Жак Рансьер назвал бы «гос подствующим вымыслом»1.

Фаллос стоит или падает вместе с этим господствующим вы мыслом, поскольку именно в нем он приобретает качества зримо сти, плотности и эрегированности, которые более уместно было бы отнести к пенису2. Другими словами, только внутри образного и сюжетного резервуара, господствующего в культуре, отцовское означающее «вырастает» в орган, становясь доступным для мужс кого субъекта в качестве его имаго. Это имаго не столько отражает мужского субъекта, сколько отбрасывает на него свое отражение, и потому субъект может отрицать свою кастрацию до тех пор, пока «рамка» будет оставаться для него незамеченной, — т.е. при усло вии, что господствующий вымысел будет казаться естественной сре дой. Потеря веры в этот вымысел приводит и к потере веры в фал лос, вызывая соответственно и кризис мужской субъективности.

Вотличие от фрейдовского психоанализа лакановский всегда

сготовностью признавал, что мужская субъективность основана на нехватке, утверждая: «то, что можно назвать мужчиной, существом говорящим по мужски, безусловно, исчезает как дискурсивный эффект… будучи вписанным в дискурс исключительно как кастра ция»3. К сожалению, этот психоанализ с той же готовностью ней трализовал радикальные следствия своего отклонения от фрейдов ской парадигмы, укрепляя в процессе этой нейтрализации и половое различие, и существующий символический порядок. Ниг де эта нейтрализация не видна так явно, как в интервью, взятом Хелен Клиббе (Helene Klibbe) у Сержа Леклера, одного из самых ортодоксальных последователей Лакана (по крайней мере, до се редины 1970 х). Хотя в качестве темы было заявлено гомосексуаль ное письмо, интервью почти исключительно посвящено теме ка

1Ranciere J. Interview: The Image of Brotherhood //Edinburgh Magazine. 1977.

№2. Р. 28.

2 В «Значении фаллоса» Лакан пишет: «Фаллос — это привилегированное означающее того места, где логос сочетается с наступлением желания. Можно сказать, что это означающее выбрано как нечто выдающееся, легче всего схва тываемое в буквальном (топографическом) смысле слова, поскольку оно экви

валентно в этом отношении (логической) связке. Можно также сказать, что бла

годаря своей способности к разбуханию он представляет собой образ жизненного

потока, передаваемого при размножении (generation)» (Feminine Sexuality: Jacques

Lacan and the Ecole Freudienne / J. Mitchell, J. Rose (eds.). NY: Norton, 1982. P. 82).

3 Lacan J. Seminaire XVIII. P. 4 (цит. по: Feminine Sexuality. P. 44).

724

КАЖА СИЛВЕРМАН. ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАВМА...

страции, которая понимается как необходимое и неизбежное ос нование и мужской, и женской субъективности. Это общее осно вание, однако, отнюдь не подрывает традиционную половую де маркацию, поскольку немедленно сводится на нет анатомией, которая жестко задает принципиально разное отношение мужчи ны и женщины к символическому.

Леклер утверждает, что, поскольку мужской субъект обладает пенисом, он получает возможность отрицать свою кастрацию и стремиться к власти и привилегиям. Он находится с «лицевой» стороны символического, но с «изнаночной» стороны знания. Женский субъект, в свою очередь, имеет вещественное доказатель ство своей кастрации и, следовательно, отворачивается от этих, в конечном счете, иллюзорных целей. Женщина находится с «изна ночной» стороны символического, но с «лицевой» стороны зна ния. Формулировка Леклера во всех отношениях поддерживается развернутой теологической аналогией, во многом напоминающей лакановское обращение к св. Терезе в «Семинаре XX»:

Давайте назовем фаллос «богом». Это древняя традиция. «Бога» не надо видеть, собственно говоря, у вас нет его образа. «Бог» (фал лос) невидим, поэтому отношение к фаллосу отмечено неформа лизованным отношением, отношением исключения. В то же вре мя все имеет отношение к фаллосу, все имеет отношение к «Богу». Давайте допустим, что есть ребенок, Иисус, сын Божий, который служит посредником. Теперь давайте заменим «ребенка Иисуса» пенисом, который случайно оказывается самым подходящим пред ставителем фаллоса. Поскольку мужчина связан со своим пенисом как с представителем фаллоса в собственном теле, то, схематичес ки, его естественная склонность заставляет его забыть тот факт, что фаллос («Бог») невидим, неуловим, неименуем. А у женщины нет этого представителя в собственном теле, поэтому ее отношение к фаллосу менее завуалировано. У нее меньше искушения забыть тот факт, что фаллос отсутствует. Следовательно, мужское и женское отношение к кастрации глубоко различно. Я имею в виду кастра цию как отношение к фаллосу, к Невидимому, к неименуемому термину. На языке Лакана я бы сказал, что фаллос — одновремен но означающее и объект. …На протяжении всей эволюции женщи ны ничто не вставало как экран между невидимым «Богом», фал лосом и тем, как она говорит. Для мужчины же владение пенисом, сильно заряженное психической энергией, служит экраном, от

725

РАБОТА СКОРБИ

рицающим фундаментальный характер кастрации. Мужчина начи нает верить, что он не был кастрирован1.

Этому абзацу свойственно важное внутреннее противоречие. Вся аргументация базируется на утверждении, что фаллос не мо жет быть увиден, понят или поименован, т.е. что он непредставим. Однако пенис (который можно увидеть, понять и назвать) описы вается и как «самый подходящий представитель фаллоса», и как воплощение или «сын» последнего. Отношение между фаллосом

ипенисом, таким образом, совершенно неясно: оно предстает од новременно сверхъестественным (т.е. потусторонним рациональ ному или светскому объяснению) и естественным (т.е. экзистен циально или онтологически мотивированным). В любом случае это отношение, по видимому, избегает социальной детерминации. Нам говорят, что оно просто «случайно оказывается» таковым.

Сходный отказ признать, что фаллос может быть каким то обра зом связан с культурой, очевиден как в утверждении Леклера: «Муж чина начинает верить, что он не был кастрирован», — так и в его широком обобщении: «На протяжении всей эволюции женщины ничто не вставало как экран между невидимым “Богом”, фаллосом

итем, как она говорит». Сексуальное различие и отцовское означа ющее расположены в пространстве, потустороннем исторической каузальности или политической интервенции, — в своего рода «сак ральном времени». Базовая теологическая метафора не только вно сит существенный вклад в это ощущение неизменности, но и помо гает смягчить противоречия абзаца, превратив их в парадокс.

Данное исследование разделяет с Лаканом и Леклером пред ставление о том, что мужская субъективность основана на кастра ции. Оно также разделяет с двумя этими теоретиками точку зре ния, согласно которой нехватка, которую мужской субъект должен каким то образом дезавуировать (disavow)2, в конечном итоге

1 Leclaire S. Sexuality: A Fact of Discourse // Homosexualities and French

Literature: Cultural Contexts, Critical Texts / G. Stambolian (ed.) Ithaca: Cornell University Press, 1979.

2 Начиная с Фрейда, под термином Verleugnung (англ. disavowal) понимается

отказ субъекта внутренне согласиться с некоторой реальностью, отказ, представ ляющий собой форму защиты и основополагающий момент отношения человека

к миру. В отличие от отрицания (нем. Verneinung, англ. denial), Verleugnung пред

полагает формальное признание реальности («я знаю, но все равно») и, во избе

726

КАЖА СИЛВЕРМАН. ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАВМА...

свойственна ему самому. Однако данное исследование занимает совершенно иную позицию по поводу отношения, складывающе гося между полом и нехваткой: хотя утрата объекта и подчинение предсуществующему символическому порядку и может быть необ ходимой «платой» за вхождение в язык, эта нехватка не обязатель но должна быть присуща только одному полу. Мужской субъект не обязан конституироваться через серию защитных механизмов, рас считанных на то, чтобы предохранить его от любого знания об ус ловиях вхождения в поле смысла; точно так же и женский субъект не обязан конституироваться через усвоение своей собственной и мужской кастрации. Как отмечает Мартин Том, «и символическая кастрация, и фантазия о раздробленном теле — универсалии чело веческого опыта, поскольку они репрезентируют факт рождения, воплощения в мир, где есть язык. [Однако] их взаимная артикуля ция в конкретной общественной формации… будет различной»1.

Я хочу сказать, что лакановский психоанализ фокусировал вни мание на универсальном опыте символической кастрации, а не на тех способах, при помощи которых он (разнообразно) артикули руется. Хотя он преподает нам важнейший урок о том, что пенис — это не фаллос, он уменьшает ценность этого урока, определяя тер мин фаллос как «означающее, призванное обозначить в целом эф фекты означаемого, в той степени, в которой означающее обуслов ливает эти эффекты самим своим присутствием в качестве означающего»2. Этим лакановский психоанализ отвлекает крити ческое внимание от дискурсивных практик, которые устанавлива ют фаллос не только как привилегированное означающее в нашем культурном порядке, но и как означающее привилегии, обладаю щее статусом маркера сложных психических, социальных, поли тических и экономических различий.

Отнюдь не принадлежа к некоему «сакральному времени» по ту сторону превратностей истории и особенностей различных обще

жание путаницы, переводится здесь как дезавуирование. Подробнее см.: Freud S. Some Psychical Consequences of the Anatomical Distinction Between the Sexes // Freud S. The Standard Edition. Vol. 19. P. 248–258; Idem. Fetishism // The Standard Edition. Vol. 21 P. 152–157. Лапланш Ж., Понталиc Ж. Б. Словарь по психоанали

зу / Пер. Н.С. Автономовой. М., 1996. С. 314–316; об истории термина см. так

же: Roudinesco E. Jacques Lacan. NY, 1997. P. 281–283. – Прим. пер.

1 Thom M. Veneinung, Verwerfung, Ausstossung: A Problem in the Interpretation of Freud // C. MacCabe (ed.) // The Talking Cure. NY: St. Martin’s, 1981. P. 165.

2 Lacan J. The Signification of the Phallus // Lacan J. Ecrit / Trans. A. Sheridan.

NY: Norton, 1976. P. 285.

727

РАБОТА СКОРБИ

ственных формаций, фаллос — это всегда продукт господствующей означивающей и репрезентирующей деятельности, деятельности, подверженной разрывам и изменениям. Фаллос, следовательно, — не более чем дистиллят привилегированных семантических ком понентов и ценностей данного символического порядка. На самом деле зачастую он меньше, чем это коллективного «ви´дение», по скольку его значение и функция могут варьироваться даже при переходе от одного дискурса к другому. Что´ заставляет фаллос ка заться «больше» и «ощутимее» — это постоянная репрезентативная поддержка, которую господствующий вымысел дает этому означа ющему, бесконечная циркуляция широкого многообразия идеаль ных отцовских образов и звуков. Именно через производство та ких образов и звуков «оказывается», что пенис — это «самый подходящий представитель фаллоса», поскольку это производство снова и снова утверждает тождественность этих взаимоисключа ющих терминов.

Таким образом, вера мужского субъекта в то, что он не кастри рован, отнюдь не спонтанна. Эта вера исподволь внушается ему через непрерывный поток отцовских образов и звуков, в котором он призван «найти» себя; через экстернализующий перенос на женский субъект тех потерь, которые он пережил; и наконец, но не в последнюю очередь — через его подчинение господствующе му вымыслу, посредством которого его общественная формация координирует свои разнообразные дискурсы. Поскольку эта фи нальная операция обычно делает необходимой серию дополнитель ных кастраций, основание фаллической мужской субъективности можно также видеть в массивном культурном дезавуировании той нехватки, на которой она основывается.

Классическое кино играет жизненно важную роль в конструи ровании этой субъективности. Кино — не только важный постав щик отцовских репрезентаций; оно также оркестрирует для муж ского субъекта проекции, столь необходимые для его чувства личного могущества. Свои образы, звуки и нарративные структу ры кино черпает из запасов господствующего вымысла, а его «сши вающие» механизмы одновременно погружают воспринимающе го субъекта в этот вымысел и вселяют в него уверенность в собственной способности разрешить конфликт и нейтрализовать сопротивление. Эта уверенность — необходимое условие и для идентификации мужского субъекта с фаллосом, и для дезавуиро вания женским субъектом мужской нехватки.

728

КАЖА СИЛВЕРМАН. ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАВМА...

Если утрата веры в господствующий вымысел обычно приво дит к утрате веры в мужскую адекватность, то и зрелище мужской кастрации вполне может привести к разрушительным сомнениям по поводу господствующего вымысла. Мужская субъективность — это своего рода точка концентрации напряжений, перекресток, на котором социальный кризис и общественное брожение часто на ходят свое наиболее драматическое выражение. Крупные расхож дения между господствующим вымыслом и более широкой обще ственной формацией в классическом сюжетном фильме всегда предстают в виде дестабилизации сексуального различия, через обнажения мужской нехватки или бессилия.

Ряд фильмов, созданных в Голливуде между 1944 и 1947 годами, с необыкновенной прямотой свидетельствуют о кастрациях, через которые конституируется мужской субъект: о плате за вхождение в символический порядок, а также об утратах, которые он впослед ствии переживает внутри этого порядка. «Гордость морской пехо ты», «Слава герою победителю», «Городская ярмарка», «Это непре ходящее обаяние молодости», «Потерянный выходной», «Вина Жанет Амес», «Завороженный», «Жизнь прекрасна», «Гилда» и «Лучшие годы нашей жизни» — все они инсценируют временный коллапс тех механизмов, с помощью которых женский субъект «в порядке вещей» вынужден присваивать мужскую нехватку1. В са мом деле, многие их этих фильмов наделяют героинь визуальным и повествовательным контролем, которым обычно обладают ге рои мужчины. Как заметил зритель тех лет:

…Первое, что нужно отметить в связи с этими фильмами, — это что определение «парень завоевывает девушку» больше не работает. В «Потерянном выходном» поцелуи раздает не герой, а героиня. …В «Завороженном» именно она входит в его комнату среди ночи. …В «Гордости морской пехоты», когда письма и телефонные звон ки оказываются безрезультатны, героиня насильно приводит героя домой, где, несмотря даже на его отчаянное «Уведи меня отсюда!», настаивает на том, чтобы они поженились2.

1 См. мою работу «Lost Objects and Mistaken Subjects: Film Theory’s

Structuring Lack» в: Wide Angle. 1985. Vol. 7, № 1/2. P. 14–29. Более полная вер сия этого эссе вошла в книгу: Silverman K. The Acoustic Mirror: The Female Voice in Psychoanalysis and Cinema. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

2 Deming B. Running Away from Myself: A Dream Portrait of America Drawn from the Films of the 40”s. NY: Grossman, 1969. P. 39–40. Первая версия этой книги была

закончена в 1950 году, хотя и не была полностью опубликована до 1969 го.

729