ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ЭльзаGБаир Гучинова

Текст депортации и травмы в сочинениях

школьников Калмыкии*

Об этнических депортациях, которым в середине прошлого века были подвергнуты полтора десятка народов СССР, жители совре; менной России знают крайне мало. Главная причина этого в том, что рассказывать о выселении «осужденных» народов публично, в устной или письменной форме, долгое время было небезопасно. Например, многие авторы песен о выселении в Сибирь, созданных по свежим впечатлениям на калмыцком языке, — как и почти все авторы;калмыки писем «в Кремль», написанных по;русски, — получили свои «срока».

Как известно, калмыки входили в число народов, целиком вы; селенных в годы сталинизма за пределы своих традиционных тер; риторий. Выселение было возмездием за коллаборационизм во время оккупации части республики и за нелояльность советской власти. В течение суток 28 декабря 1943 года более 90 000 калмы; ков были посажены в железнодорожные вагоны для перевозки скота и отправлены из республики на восток. К лету 1944 года об; щее число выселенных составило 120 000, включая калмыков из Ростовской и других областей и военнослужащих. Большая часть мужского населения Калмыкии в тот период находилась в действу; ющей армии, чаще всего — на передовой. В марте 1944 года прак; тически все военнослужащие были отозваны с фронта: офицеров направляли в отставку или служить на нестратегические тыловые объекты на востоке страны. Солдаты и сержанты были отправлены

* Статья написана в Центре славистики Университета Хоккайдо. Моя бла;

годарность за обсуждение и полезные советы проф. Т. Мотидзуки, В. Айрапе;

тяну и Э. Мачерет.

408

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

в трудовой лагерь Широкстрой (Пермская область), где они содер; жались до 1946 года. Многие там и погибли. Калмыцкая автоном; ная республика была ликвидирована, ее территория поделена между вновь образованной Астраханской областью и соседними областями. В 1956 году калмыкам было разрешено вернуться, с 1957;го начался процесс восстановления автономии калмыцкого народа1 .

Впериод хрущевской «оттепели» любые суждения о депорта; ции были возможны только в границах дозволенного, а после пер; вых политических «заморозков» сибирская эпопея была сведена к формуле «ошибки в национальной политике». Вслух заговорили о депортации в самом конце 1989 года, когда в республике развер; нулся перестроечный процесс, и это публичное обсуждение стало одним из знаков демократизации социальной жизни. Вначале опубликовали свои мемуары ведущие журналисты и писатели, тог; да же вышли в свет несколько романов, повестей и поэм на рус; ском и калмыцком языках, в свое время написанных «в стол». Были сняты два художественных и несколько документальных фильмов. После этого в газеты повалили тысячи писем с воспоми; наниями читателей, но все авторы относились к старшему поко; лению. Активного использования депортационной тематики в молодежной попсе, отмеченной исследователями в Чечне2, в Кал; мыкии не наблюдалось.

Впроцессе освоения депортационной травмы ключевым при; знаком является принадлежность к поколению: первое имело лич; ный сибирский опыт, второе — было детьми спецпереселенцев, третье составили внуки ссыльных. Незнание калмыцкого языка и истории депортации послужило причиной разрыва преемственно; сти отцов и детей. Создание совместного рассказа об историчес; кой травме стало попыткой восстановить преемственность между дедами и внуками3.

1 Об этом см.: Бугай Н.Ф. Операция «Улусы». Элиста, 1991; Убушаев В.Б.

Выселение и возвращение. Элиста: Санан, 1991; Гучинова Э.#Б.М. Помнить

нельзя забыть. Антропология депортационной травмы калмыков. Штутгарт: Ibidem, 2005.

2 Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте. Этнография чеченской

войны. М.: Наука, 2003. С. 147–148.

3 О проектах, связанных с памятью школьников о травматическом прошлом,

см.: Иванова Е.Ф. Память об исторических событиях (на материале Холокоста): гендерный аспект // Социальная история. 2003 / Под ред. Н. Пушкаревой. М.: РОССПЭН, 2004; Прусс И. Советская история в исполнении современного под; ростка и его бабушки. Неприкосновенный запас. 2005. № 2/3.

409

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Именно такие беседы и легли в основу школьных сочинений, которые стали материалом для анализа в моем исследовательском проекте «Память третьего поколения»1. Были проанализированы

иподготовлены к печати 120 сочинений, рисунки и стихотворения старшеклассников Элистинского лицея, созданные ими в 1993– 2004 годах2. Сочинения были написаны факультативно на уроках истории и правоведения учителя C.И. Шевеновой. Ученикам пред; лагалось поговорить со старшими родственниками или соседями

ина основе конкретной биографии написать сочинение. Воспоминаниями, которые подавлялись десятилетиями, не;

просто делиться. Но это нужно было сделать не только для моло; дежи, но и для самих бывших спецпереселенцев. Ведь память мо; жет стать «выносимой» (но также и менее правдивой, очищенной именно от тех моментов, что делает ее невыносимой) только пос; ле того, как она записана3. Самые образованные из стариков на; писали мемуары, некоторые — письма в газеты. Однако в письмен; ной речи автор контролирует поток информации, он может перечитать и вычеркнуть то, что ему показалось лишним. Другое дело — устное повествование, разговор с близким человеком, до; верие которого важно сохранить. В такой беседе могут возникать неожиданные, болезненные вопросы — не все так просто объяс; нить современной молодежи.

В основном представители старшего поколения нелегко возвра; щались в прошлое и не всегда легко соглашались рассказывать внукам о своей жизни в Сибири. Практически в каждом сочине; нии школьники обращали внимание на то, как упорно сопротив; лялись старики, пытаясь уйти от воспоминаний: «Все рассказать невозможно» (Данзан Эрендженов, 2001); «Понимаю, что всего просто невозможно описать» (Мария Булукова, 1997)4. Однако это травматическое умолчание сопровождалось подспудным желани; ем наконец;то рассказать о прошлом, поделиться наболевшим5.

1 См.: Шевенова С.И., Гучинова Э.#Б.М. Память в наследство. Депортация калмыков в школьных сочинениях. СПб.: Алетейя, 2005.

2 Лицей существует более 15 лет, это одно из лучших средних учебных за;

ведений республики, имеющее высокий рейтинг среди школ России. Здесь учатся старшеклассники 14–17 лет, детей принимают на конкурсной основе; в

школе отличные педагоги.

3 См. статью Омера Бартова в данном сборнике.

4 Здесь и далее в скобках указаны автор и год создания цитируемого сочинения. 5 См. статью Елены Мещеркиной в данном сборнике.

410

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Эти воспоминания оказались важны и для детей, ведь, как напи; сала Кема Батырева (1994), «наше представление о Сибири край; не неточно и обрывисто. Близкое ускользает незаметно». Чтобы разговорить собеседника, надо было проявить настойчивость, упорство и такт:

Мурашки по телу, какая;то едва уловимая внутренняя дрожь — вот первая реакция на мою просьбу. Знаете, такое впечатление, что между нами сразу возник барьер, граница, которая сразу унесла мою собеседницу в мир прошлого, в другое измерение… (Юлия Ольховская, 1997).

Старики молчали, так было привычнее и надежнее. «Не любит мой дед рассказывать о прошлом» (Мингиян Батнасунов, 1993); «Мой ава1 говорит, что почти ничего не помнит, и уходит от раз; говора» (Булгун Кичикова, 2004); «О том дне мой дед не рассказы; вал» (Мингиян Батнасунов, 1993). Если же мужчины иногда кое; что вспоминали, то делали это как бы со смехом, по принципу анекдота, в котором сложная ситуация вдруг разрешается шуткой. Шутливое резюме рассказчикам казалось более уместным, неже; ли пафосное:

Оставшись на время без сына;кормильца, Баирта, работавшая на железной дороге, не могла прокормить семью; они жили впрого; лодь. Маленький Иосиф, названный в честь Сталина, ходил на станцию и, когда приходили военные эшелоны, отплясывал перед солдатами, чтобы заработать хлеб. Все его выступления имели большой успех: солдаты были очарованы маленьким рыжим кал; мычонком, лихо отплясывавшим на платформе в дырявых шта; нишках. Оставившие дома таких же маленьких детей, они уноси; ли его к себе в вагоны, кормили досыта, щедро набивали его холщовую сумку едой и с перемазанным кашей лицом ставили обратно на платформу. Сейчас у дяди Иосифа уже две взрослые дочери и маленький внук. Вспоминая свое детство, он улыбается и говорит «С четырех лет кормлю семью!» (Кермен Алексеева, 2001).

Сочетание горя и смеха — смех как воспоминание об ужасе, помогающий пережить его, преодолевающий страх, — возможно,

1 Ава (калм.) — дедушка.

411

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

универсальное явление человеческого поведения в экстремальных ситуациях; подобное было отмечено антропологами среди постра; давших от Спитакского землетрясения1. Памяти в мире комичес; кого нечего делать: смеются, чтобы забыть. Возможно и другое: что;то хотелось вспомнить из сибирской жизни, но безопасно было рассказывать только «смешные, веселые» истории.

Показательно, что до перестройки мнение о выселении наро; да высказывалось в публичном пространстве — в разрешенных или не разрешенных формах — исключительно мужчинами. Преодо; леть женское молчание было труднее. О наиболее драматичных эпизодах женщины умалчивали осознанно, это было проявлени; ем женской немоты, которая, судя по всему, универсальна. Так же молчали о трагедии интернирования японки США, и антрополог Йосико Такезава отмечала, что они молчали, как молчит о совер; шенном насилии поруганная женщина2 . Так же молчали армянки о событиях, ставших известными как геноцид армян 1915 года3. Так же молчали калмыцкие женщины. Айс Шараев писал в своем сочинении:

Не любит она вспоминать об этом, все как;то отмалчивается со смущенной улыбкой, когда начинаешь расспрашивать. На лице улыбка, а в глазах — боль. Боль, не прошедшая за пятьдесят лет и глубоко осевшая в сердце. И я вижу, я чувствую эту боль, но, если сам не спрошу, не узнаю, об этом мне никто не расскажет (Айс Шараев, 1997).

Зафиксированные школьниками истории о депортации рожда; лись в соавторстве рассказчика и слушателя не только потому, что именно слушатель позже написал свой пересказ. Своим интересом и родством он мобилизовал рассказчика на воспоминание и обоб; щение сибирского опыта. В то же время и сами нарративы — это не просто набор фактов или объем информации. Нарративы струк; турируют опыт восприятия рассказчика и слушателя, организуют

1 Этим наблюдением любезно поделился мой коллега Л. Абрамян. Кстати,

среди произведений, посвященных интернированию американцев японского

происхождения, есть и комедия Гарри Ивамото «Мисс Минидока, 1943».

2 Takezawa Y. Breaking the Silence. Redress and Japanese American Ethnicity.

Ithaca: Cornell University Press, 1995. P. 104.

3 См.: Арлен М., мл. Дорога к Арарату. Рязань: Узорочье, 2003.

412

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

память, сегментируют и целенаправленно выстраивают каждое событие1.

Все сочинения написаны по;русски, калмыцкие слова в них встречаются очень редко. Иногда сами старики меняют русский язык на родной, если надо сообщить нечто доверительное, по сек; рету, чтобы чужие не поняли. В ряде случаев в своем повествова; нии школьники употребляют термины родства, которые либо не имеют адекватного русского термина из;за сложной системы род; ства калмыков (haha — младшая сестра отца), либо так широко используются в обыденной русскоязычной жизни, что, кажется, не требуют перевода (ава и эджя — дедушка и бабушка). Наконец, калмыцкий язык был незаменим при описании статуса репресси; рованных, который может быть понятен только калмыкам: «Моя бабушка иногда говорит по;русски, но когда из года в год 28 декаб; ря просишь ее рассказать об этом, на русском она говорить не может, потому что выразить свои чувства она может только на кал; мыцком языке» (Галина Дженжиева, 1997).

Много раз в сочинениях описывается ситуация, в которой кал; мыки не знали русского языка, а потому не могли найти работу и умирали от голода. Для сибирских детей русский язык стал языком выживания и языком социальной реабилитации. «Сибирские вну; ки» с молоком матери восприняли уже русский язык и говорят о незнании калмыцкого так: «Мне стыдно, что я не знаю свой род; ной язык, но вокруг меня не звучит живая калмыцкая разговорная речь, и поэтому выучиться ему очень трудно» (Людмила Чурюмо; ва, 1994). Утрата (отсутствие) родного языка стала проявлением и следствием депортационной травмы: «Я, как и многие из моих сверстников, не могу назвать себя калмычкой, хотя бы потому, что я не знаю калмыцкого языка… Я говорю об этом с сожалением, но это не значит, что от этого во мне станет больше “калмыцкого”. Это “сожаление” не заставит меня изучать родной язык» (Баира Инджиева, 2001).

За одиннадцать лет изменились школьники и их тексты. Сочи; нения 1993–1997 годов были написаны, когда старики только на; чинали рассказывать свои сокровенные истории. Многие дети реагировали, как Баина Шардаева: «Мы живем и ничего не знаем

освоих близких. Когда моя бабушка рассказала мне про Сибирь,

1 Ярская#Смирнова Е. Социокультурный анализ нетипичности. Саратов: Изд;во Сарат. гос. техн. ун;та, 1997. С. 83.

413

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

я взглянула на нее новыми глазами. И все поняла. Поняла, поче; му она так отзывчива на людское горе, почему она так дорожит родными и знакомыми» (2001). Тексты сочинений 1993–1997 го; дов базируются на конкретной биографии, они подробные, хоро; шо слышны голоса старших, порой это оформленная запись чье; го;то монолога. В них дети доказывают, что депортация калмыков была геноцидом.

Сочинения последних лет заметно короче, для авторов этого периода совершенно ясно, что депортация была геноцидом, срав; нения ищутся не в истории прошлых депортаций, а в современной политике геноцида — в Руанде, Тибете. Этих ребят сибирская тема сопровождает всю их сознательную жизнь, и открытий, которыми полны были сочинения их предшественников, здесь гораздо мень; ше. Тексты последних лет если и используют биографический ма; териал, то скорее как иллюстрацию, как повод к рассуждениям о правах человека и этнических меньшинств, о ценности человечес; кой жизни. Имела значение и биографическая основа сочинений. Бабушки и дедушки рассказывали о себе и своей судьбе, не отвле; каясь на другие сюжеты и обобщения. О поводах и причинах вы; селения рассуждают те авторы, которые предпочли вместо сочи; нения на основе биографии написать эссе.

В последние годы в сочинениях меняется и характер траге; дии — от коллективной к личной. Если в начале 1990;х школьни; ки вслед за дедами говорили о ценности каждого народа и его прав, то современные школьники видят ценность отдельного человека. Так же меняется отношение к вине, при этом подразумевается уже не вина людей, а вина государства перед людьми: «Выйдя из же; лезнодорожных теплушек, на сибирской земле она стала спецпе; реселенкой без суда и следствия, без причины и вины грубо огра; ничена в своих гражданских правах» (Хонгр Замбаев, 2004).

Устные рассказы о депортации приобретают особое звучание, когда эти рассказы ведутся в семейном кругу. Здесь исчезают па; фос и общие слова, но остаются родные имена и щемящие дета; ли. Эти рассказы позволяют сохраниться таким редким подробно; стям, которые рассказчику могли бы показаться ценными только для причастных лиц. Эти детали, цепко уловленные детьми, ста; новятся яркими свидетелями истории, красноречивыми, как гора пинеток в Бухенвальде: «Она запомнила только желтые носочки и красивое платье мамы» (Лилия Машаева, 2004); «Когда умер бра; тик, девочка только обрадовалась, что яйцо, ему предназначенное,

414

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

теперь можно съесть» (Алена Савченко, 1998); «Вода ценилась на вес золота, в вагоне очень хотелось пить, и они с сестрой по оче; реди обсасывали обледенелый гвоздь, торчащий в стене…» (Гиля; на Хулаева, 1997).

На примере этих сочинений я и постараюсь далее показать, как реконструкция и память об отдаленном травматическом событии формируются в текстах современных школьников.

Идентичности молодежи: Настоящее травматического прошлого

Депортация калмыков как всенародная трагедия частично освое; на сознанием. Этот период оценивается как испытание народа на крепость духа, на верность родине, любовь к которой должна быть выше обид. Несмотря на демографические и культурные утраты тех лет, Сибирь воспринимается не как сплошная черная полоса, а как отрезок жизни народа, в котором было много плохого, но и нема; ло хорошего.

Безусловно, это черные страницы в истории нашего народа. Страшные годы ссылки, депортация навсегда «врезались» в нашу историческую память. Однако даже в самом ужасном, плохом, страшном всегда интересно найти что;нибудь полезное, хорошее. Может быть, было хоть что;нибудь светлое, какие;то радостные мгновения, которые запомнились людям, которые это пережили. Я вовсе не хочу приукрасить, оправдать это страшное событие. Но все;таки нужно научиться видеть все не только в черном свете, а находить и белые, светлые пятна. Тогда наши знания, понимание будут более обширными, объективными (Эльза Эняева, 1997).

Однако окончательно травма не пережита. На незавершенность травматического процесса указывает страх его повторения, пере; нятый школьниками у стариков. В большей части сочинений фор; мулируется призыв не допустить повторения: «нет, люди не долж; ны допустить такого самоуправства со стороны правительственных кругов никогда. Нельзя повторять ошибки, которые несут горе, несчастья, уничтожение, депортацию многих народов» (Жанна

415

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Иванова, 1994); «Нельзя допустить повторения этого ужаса. Это очень страшно — чувствовать себя отверженным обществом, спец; переселенцем. Не дай бог изведать страшную тоску по далекой родине и свободе» (Юра Манджиев, 1998).

Травмированность воспринимается как составляющая жизни репрессированного поколения. Навязчивые образы прошлого — грубый стук в дверь, ночной кошмар — свидетельства того, что работа с памятью о депортации стоит в повестке дня. Коллектив; ная травма должна перерабатываться не только на коллективном уровне, но и каждой жертвой персонально:

Со всех сторон дул ветер, а мороз был в 40–50 градусов. Руки бе; лели и покрывались ледяной коркой. Чтобы отогреть руки, их за; совывали под одежду и прижимали к животу. Было холодно, слов; но притрагиваешься к кускам льда. А отогрев их чуть;чуть, снова принимались за работу. Как солдату часто снится война, так и ей — этот адский труд, особенно зимой, когда руки начинают отнимать; ся от боли (Артем Демиденко, 1997).

Память о депортации — травматическая, вспоминается чаще то, что было связано с дискомфортом, эмоциональным и экзистенци; альным, со стрессом, унижением, голодом и холодом. Ретроспек; тивный взгляд как бы провоцирует выделять то, что отличало кал; мыков от других, подчеркивая статус спецпереселенца. Транслируя рассказы старших, школьники тоже фиксируют внимание на наи; более драматических страницах.

В совокупном тексте можно выделить следующие опорные даты: 28 декабря (один день), дорога (две недели), период началь; ной адаптации (три;четыре года), адаптация (десять лет), возвра; щение и адаптация (от двух недель до двух лет). Чем травматичнее и насыщеннее события, тем более обострены чувства, тем дольше они удерживаются в памяти, тем больше времени занимает пове; ствование об этом. Даже профессиональному этнографу в интер; вью лицом к лицу бывает непросто управлять своими впечатлени; ями и удержаться от того, чтобы разделить чувства рассказчика, особенно если речь идет о сюжетах, связанных с сильными эмо; циями1. Дети же были открыты душою и готовы к историческим

1 Robben A. Ethnographic Seduction, Transference and Resistance in Dialogues about Terror and Violence in Argentina // Ethos. 1996. Vol. 24 (1). P. 81.

416

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

проекциям и идентификации. Они, как Вика Болдырева, впиты; вали, переживали, запоминали и ретранслировали позднее полу; чаемую информацию: «невольно представила, что было бы сейчас, если бы выселили нас. Я бы, наверное, не смогла вынести всего этого» (1997).

Формирование этнической и гражданской идентичности у юного поколения совпало с образованием Республики Калмыкия (РК) как одного из субъектов Российской Федерации. Современ; ные школьники были свидетелями становления новой калмыцкой государственности, небывалой общественной активности в рес; публике в начале 1990;х; они запомнили первые выборы президен; та РК, утверждение гимна, флага и герба Калмыкии в 1993 году. Этот же период сопровождался переопределением истории, основным фокусом которой стала депортация народа. Школьники должны были неминуемо усвоить из СМИ, что быть калмыком означает относиться к народу, который был выслан в 1943 году. Осознать свою этническую идентичность означало принять и депортацию как часть недавней истории народа, в которой процесс идентифи; кации родителей происходил болезненно: «Моей маме было толь; ко пять лет, но она прекрасно помнит, как один раз группа детс; кого сада, проходя мимо их дома, стала дразнить ее “калмычкой”. Только по этим окрикам мама узнала, кто она по национальности» (Баира Нюденова, 1993).

Совокупность устных рассказов очевидцев лицеистка Кема Батырева назвала «Большой книгой депортации», и в этом выра; жении под книгой подразумевается история, а точнее — сама жизнь. История народа и его жизнь — как сейчас, так и с 1943 года — уже не мыслятся без депортации, которая стала частью идентичности народа. Многие сочинения, основанные на биогра; фическом интервью, начинаются в третьем лице, а продолжаются в первом. Современное поколение идентифицирует себя с теми, кто был выслан. Дети также почувствовали себя частью коллектив; ного репрессированного «Мы»:

Возможно, я где;то перехожу к повествованию от ее имени, пото; му что представляю, как это было (Саглара Лиджиева, 2003).

Это несчастье постигло нас всех (Намру Бакаев, 1998). Но все же мы смогли выстоять (Вика Болдырева, 1997).

Калмыки — очень стойкая и мужественная нация. Несмотря на все невзгоды и испытания, мы смогли выжить и вернуться на родные

417