Головко Л. Новый УПК Росийской
...docТеперь о сравнительно-правовых соображениях в связи с гл. 40 нового УПК. Можно предположить, что комментаторы в поисках ее аналогов в иностранных уголовно-процессуальных системах будут, главным образом, вспоминать знаменитый англосаксонский институт "сделок о признании" (plea bargaining), весьма распространенный в США и много менее - в Англии (31). Ведь еще до принятия кодекса дискуссии о новой процедуре или ей подобных уже велись de legeferenda именно в аспекте: нужны нам "сделки о признании" [с.57] или нет? (32) В принципе, в такой постановке вопроса есть, безусловно, резон, но все-таки не стоит преувеличивать аналогии между англосаксонскими plea bargaining и доморощенным "особым порядком принятия судебного решения при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением".
Во-первых, гл. 40 непосредственно сопоставима не столько с институтом plea bargaining, сколько с институтом guilty plea, на котором, собственно, и покоится процессуальная возможность заключения "сделок". Признание вины (guilty plea) есть отказ от спора (нечто вроде признания иска), и такой отказ вовсе не обязательно должен иметь место на основании "сделки" или какого-либо иного соглашения сторон. Скажем, в Англии наблюдаются большие колебания доктрины и практики по поводу "сделок о признании" (33), но при этом институт guilty plea остается одной из нерушимых основ судопроизводства и никаких сомнений не вызывает. В гл. 40 УПК РФ также нет непосредственного указания на допустимость заключения каких-либо соглашений между обвинением и защитой, хотя в скрытой форме его можно усмотреть в ч. 4 ст. 314 (обязательное согласие обвинителя на применение процедуры). Но при ближайшем рассмотрении аналогия оказывается мнимой. Предположим, государственный обвинитель не дал своего согласия, т.е. "не разрешил" обвиняемому быть осужденным в порядке гл. 40 УПК. Вряд ли это можно считать "стимулом" к признанию вины в англосаксонском понимании. Других же, зависящих от обвинения, стимулов (право на "искусственную" переквалификацию деяния на более мягкое и т.п.) наше новое уголовно-процессуальное право формально не содержит. Здесь, конечно, многое будет зависеть от правоприменительной практики (судебной и прокурорской) praeter legem, но о реальной легализации подлинных аналогов plea bargaining пока можно рассуждать только гипотетически.
Во-вторых, В Англии или в США осознанное добровольное признание обвиняемым своей вины (guilty plea), т.е. признание правоты обвинения, снимает с последнего бремя доказывания. В России же этого не происходит, т.к. признанное обвинение должно подтверждаться доказательствами, собранными по уголовному делу" (ч. 2 ст. 316 УПК). Получается, что признание вины не перестает быть "рядовым доказательством" в полном соответствии с ч. 2 ст. 77 УПК. Речь идет лишь о том, что "другие" доказательства, подтверждающие вину, могут не рассматриваться судом непосредственно, что прямо предусмотрено в кодексе (ч. 1 ст. 240). Акценты расставлены совсем иначе, и эти акценты по своему духу являются континентальными, но никак не англосаксонскими.
Наконец, в третьих, в Англии и в США соответствующие институты применяются по всем без исключения уголовным делам, независимо от их тяжести, определяя саму структуру, тип или, если угодно, природу уголовного процесса. Глава же 40 нашего УПК является лишь особым производством, т.е. результатом дифференциации процесса, и пока еще, что отрадно, не претендует на универсальную роль, хотя сложно сказать, каковы на этот счет замыслы законодателя.
Строго говоря, при анализе ст. 314-317 УПК в памяти всплывают не англосаксонские plea bargaining, а некоторые новейшие континентальные институты, где-то и в чем-то их напоминающие, но по сути своей не выходящие за рамки ускоренных и упрощенных особых производств. Речь идет, к примеру, о хорошо известных у нас испанском conformidad ("согласие"), португальском sumarissimo ("очень упрощенное производство"), итальянском applicazione della репа sulla richiesta delle parti ("назначение наказания по ходатайству сторон") (34). Для наглядности изложим чуть подробнее процедуру conformidad, предусмотренную УПК Испании 1882 г. в редакции Закона от 23 декабря 1988 г. (ст. 655 и 694-700), т. к. в ее рамках может назначаться наказание до шести лет лишения свободы, тогда как португальское sumarissimo применяется только к преступлениям, наказуемым до шести месяцев тюремного заключения, а их итальянский аналог, иначе именуемый patteggiamento, допускает назначение наказания сроком до двух лет тюремного заключения.
В Испании обвинение вправе направить в суд ходатайство о назначении наказания в указанных выше пределах. Если в ходе процедуры предания суду или в начале судебного разбирательства обвиняемый выразит свое согласие с квалификацией [с.57] преступления и мерой наказания, то суд, не исследуя обстоятельств дела, вправе сразу постановить приговор, утверждающий согласованную сторонами меру наказания. Аналогии с гл. 40 УПК РФ здесь более чем очевидны. Правда, в испанском варианте инициатива применения особого производства исходит от обвинения (35), тогда как по новому российскому кодексу обвинитель в этом смысле пассивен (ни с каким специальным ходатайством он в суд не обращается, а лишь дает согласие на рассмотрение дела в упрощенном порядке). Кстати, хотя соответствующие западноевропейские институты много ближе, на наш взгляд, к англосаксонским "сделкам", нежели новый российский институт, большинство испанских и португальских специалистов категорически отвергают их сходство с plea bargaining, настаивая, что речь идет о процедурах sui generis (36). Итальянские исследователи также подчеркивают, что если речь и идет о соглашении между обвинением и защитой, то о соглашении "по поводу процедуры", но не по поводу обвинения или вины (37). В принципе то же самое имеет место в случае с гл. 40 нового УПК РФ, где есть согласие сторон по вопросу применения "особого порядка", но нет никакой "сделки об обвинении". Так что не будем торопиться с констатацией появления в российском уголовно-процессуальном праве отечественного варианта рlеа bargaining.
Изменения, привнесенные новым УПК в институты, касающиеся пересмотра вступивших и не вступивших в законную силу приговоров, многочисленны и примечательны. Скажем, произошло дальнейшее сближение апелляции и кассации (некоей отечественной "квази-апелляции"), особенно в свете того, что в кассации теперь допускается "непосредственное исследование доказательств" (ч. 4 ст. 377 УПК), и она утратила знаменитый "ревизионный характер". Последнее нововведение можно оценивать по-разному, но нельзя не отдавать себе отчет, что формула tan-turn devolutum quantum appellatum, отраженная в ч. 2 ст. 360 УПК, в полной мере соответствует природе классических континентальных способов обжалования судебных решений по второй инстанции.
Но это детали по сравнению с теми кардинальными преобразованиями, которым подвергся традиционный российский институт пересмотра судебных решений в .порядке надзора. Здесь действительно произошла любопытнейшая метаморфоза. Появление элементов свободы обжалования в виде "надзорной жалобы", равенство прав сторон при инициировании надзорного производства (жалоба и представление), обязательность предварительного рассмотрения надзорных жалоб и представлений судьей, допустимость надзорного пересмотра исключительно in favorem (ст. 405 УПК), запрет повторного обращения в надзорную инстанцию, оставившую жалобу или представление без удовлетворения - каждое из приведенных новшеств требует, конечно, отдельного анализа. Но одно общее замечание напрашивается само собой. Сложно сказать, охватывалось это "умыслом" законодателя или нет, но, паче чаяния, новый вариант надзорной инстанции превратился в... аналог традиционной английской апелляции. Судите сами. По Закону об апелляции 1968 г. (в редакции Закона об апелляции 1995 г.) лицо, осужденное в Англии Судом короны, вправе апеллировать по любым основаниям в вышестоящий суд только при наличии соответствующего разрешения (leave). С этой целью необходимо обратиться с ходатайством (английская "надзорная жалоба") к судье Апелляционного суда или Суда короны, который рассматривает вопрос о выдаче разрешения на апелляцию. Когда в разрешении отказано, то можно направить повторное ходатайство, подлежащее рассмотрению двумя или тремя судьями Апелляционного суда. Если хотя бы один из них выскажется в пользу апелляции, то дело будет пересматриваться (напрашивается аналогия с ч. 4 ст. 406 УПК), если не выскажется никто - пересмотр в апелляционном порядке исключен. При этом в Англии правом на апелляцию обладает в данном случае только защита, что также соответствует нашему нынешнему "надзору", т, к., будем откровенны, ст. 405 УПК дезавуирует положения ч. 1 ст. 402 Кодекса, якобы оставляющие "надзорные перспективы" обвинению (непонятно, зачем нужна столь сложная комбинация? ). В общем, сходство российского "надзора" с английской апелляцией поразительно.
К чему все это должно привести? Прежде всего, апелляция континентального типа (на решения мировых судей) будет у нас сосуществовать [с.59] с осовремененной кассацией советского типа (38) и обе они - с апелляцией английского типа (новый "надзор"). Получается довольно-таки своеобразная эклектика. Но отвлечемся от сравнительного правоведения и вернемся в русло развития национального уголовного судопроизводства. Совершенно очевидно, что "надзор", хотим мы того или нет, теряет "исключительный" характер и становится очередной ординарной судебной инстанцией с ограничением свободы обжалования a I' anglais. Хотя формально сроками он не лимитирован, но ясно, что осужденный чаще всего не будет ждать годы, чтобы реализовать свое право на надзорную жалобу, а повторное обращение в надзорную инстанцию ему "заказано". Ясно также, что судебные ошибки нередко будут "всплывать" уже после того, как осужденный исчерпал право на надзорную жалобу, и их надо как-то исправлять, причем в большинстве случаев "всплывать" они будут без каких-либо "вновь открывшихся обстоятельств". В такой ситуации можно предположить, что основную нагрузку фактически единственного реального исключительного способа пересмотра судебных решений, вступивших в законную силу, примет на себя "возобновление производства по уголовному делу" по "новым обстоятельствам", которые, имея в виду "иные новые обстоятельства" (п. 3 ч. 4 ст. 413 УПК), станут толковаться достаточно широко (39). Кстати говоря, такого рода пересмотр дела также возможен только в интересах осужденного, что вытекает из анализа ст. 414 УПК. В результате, de facto количество инстанций должно увеличиться, а "старые" надзор и вновь открывшиеся обстоятельства (п. 4 ч. 2 ст. 384 УПК РСФСР) смешаются в институте "новых обстоятельств".
И еще одно замечание, касающееся движения дела по инстанциям. В России складывается, на наш взгляд, парадоксальная ситуация, когда, чем менее тяжким и опасным является преступление и легким наказание, тем большее число инстанций проходит дело. Дела, рассмотренные мировыми судьями, с наказанием, допустим, в виде штрафа или "каких-нибудь" исправительных работ, подлежат пересмотру в порядке апелляции, кассации, и дважды еще можно обратиться с жалобой в порядке надзора (ст. 403 УПК), т.е. всего речь идет о четырех судебных инстанциях. А если лицо осуждено к пожизненному лишению свободы, то надеяться ему следует лишь на кассацию и на одно обращение с надзорной жалобой (та же ст. 403), т.е. на две (кроме первой) судебные инстанции. С точки зрения сравнительного правоведения, если уж право на дополнительные судебные инстанции и ограничивается, то почти всегда за счет дел о менее (но не более) значительных преступлениях. Обратные случаи, конечно, также иногда встречаются, например, в Испании, где дело о преступлении, перешагивающем "порог" наказания в виде двенадцати лет лишения свободы, перестает подвергаться апелляционному пересмотру (только кассационному), но воспринимаются сугубо критически в качестве досадного недоразумения (40).
Однако, если есть в УПК РФ подлинные новации не только национального, но, как минимум, общеевропейского масштаба, так это утвержденные Законом приложения, т.е. бланки процессуальных документов. Вот уж воистину вклад в мировую процессуальную теорию! "Графы" и "количество строк" теперь становятся едва ли не уголовно-процессуальными институтами, судя по ст. 13 Федерального закона РФ "О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации". Мы прекрасно понимаем, что законодатель, вне всякого сомнения, исходил из самых лучших побуждений, пытаясь унифицировать, оптимизировать и т.д., и т.п. Но pia desideria: формализовав "бланки" он создал проблем много больше, нежели может показаться на первый взгляд. Цель в данном случае абсолютно "не оправдывает средства". Предположим, что незадолго до 1 июля 2002 г. к местам зимовок, дислокации геологоразведочных партий и т.д. доберутся курьеры, которые доставят в необходимом количестве изготовленные в порядке ст. 13 указанного Закона "бланки", и данная проблема будет благополучно решена (41). Это не самое главное. Вопрос в том, каково процессуальное значение несоблюдения формы бланков с точки зрения ст. 75 УПК, т.е. допустимо ли тогда доказательство? Представим, что следователь, у которого где-то в отдаленной местности закончились официальные бланки и которому новые не завезли (сколь реальна в наших условиях данная ситуация и говорить не приходится), составляет протокол следственного действия в полном соответствии со ст. 166 УПК, но на ином материальном носителе (не изготовленном в установленной Законом форме). Тем самым он нарушает закон, что звучит абсурдно. Интересно, как мыслит себе данную ситуацию законодатель? Отдает ли он себе [с.60] отчет, сколько будет по этому поводу споров, причем споров никому не нужных, т. к. речь не идет о существе уголовно-процессуальной деятельности? Более того, как можно в нормативном порядке определять "количество строк, отводимых для той или иной графы"? Полный nonsens. А если количество доказательств по конкретному делу не умещается в отведенное количество строк или если добросовестный судья желает мотивировать приговор двумя дополнительными абзацами? Уголовно-процессуальное творчество (в самом лучшем смысле слова) правоприменителя "убивается на корню". Уголовно-процессуальная форма не должна, наверное, превращаться в сплошную казуистику, т.е. в подсчет строк, измерение ширины и высоты букв и т.п., иначе ничего хорошего от "пореформенного" уголовного судопроизводства ждать не приходится.
Так уж получилось, что мы затронули некоторые наиболее, по нашему мнению, спорные положения новой российской уголовно-процессуальной кодификации, фактически ничего не сказав о ее достижениях, достоинствах и т.д. Таких достоинств, конечно, немало, но мы не видим большого практического смысла в их перечислении на страницах научного журнала. Думается, что задача российской уголовно-процессуальной доктрины на сегодняшнем этапе состоит не в том, чтобы "петь осанну" законодателю (что хорошо, то и так хорошо), а в том, чтобы sine ira et studio проанализировать новый кодекс и выявить, прежде всего, содержащиеся в нем погрешности, коих, к сожалению, немало (42). Отчетливо представляя ошибки, всегда проще найти способы их преодоления.
(2) Barletta-Caldarera G. Le nouveau code de procedure penale en Italie // Revue de droit penal et de criminologie. 1992. N11. P. 958.
(3) В Италии кодексы часто принято называть именем руководителя законопроектных работ. Прежний У ПК 1930 г. именуют "кодексом Рокко (Rocco)", тогда как новый - это "кодекс Вассалли (Vassalli)".
(4) См., например, об этом: Barletta-Caldarera G. Le nouveau code de procedure penale italien: une mort annoncee // Revue de droit penal et de criminologie. 1993. N 7-8. P. 727.
(5) Мы намеренно отказываемся здесь от словосочетания "состязательный процесс англосаксонского типа", ибо у нас нет ни малейших оснований предполагать прямое заимствование отечественным законодателем англо-американских уголовно-процессуальных институтов. Возможно, он искренне стремился сконструировать некий ультрасовременный вариант континентального состязательного процесса.
(6) В данном случае мы не отделяем друг от друга У ПК 1922 и 1923 гг., учитывая, что первый из них почти не действовал.
(7) Этот вариант считается традиционным в рамках советской и постсоветской уголовно-процессуальной науки (см., например: Курс советского уголовного, процесса. Общая часть / Под ред. А.Д. Войкова и И.И. Карпеца. М., 1989. С. 420). Мы бы не стали настаивать на тезисе об универсальности и традиционности такого подхода применительно к западному правоведению, но об этом далее.
(8) Наше "изображение" т. н. "новой" российской процессуальной схемы весьма напоминает краткий параграф об англосаксонской состязательности в любом достойном университетском учебнике, главным образом вековой или полувековой давности (см., например: Строгович М.С. Уголовный процесс. М., 1946. С. 50-51). Но такое совпадение само по себе никак, конечно, не свидетельствует об изначальном архаизме концепции, положенной в основу нового УПК.
(9) См.: Строгович М.С. Избранные труды. Т. 2. Гарантии прав личности в уголовном судопроизводстве. М., 1992. С. 163; Мотовиловкер Я.О. Основные уголовно-процессуальные функции. Ярославль, 1976 и др. (литература вопроса безбрежна).
(10) Следует признать, что нормативная формализация положений, традиционно отдаваемых на откуп доктрине, стала некоей стилевой особенностью современного российского законодателя. Там, где необходимы тщательность и скрупулезность, он, как правило, ограничивается фразой - "впредь до приведения в соответствие... федеральные законы и иные нормативные правовые акты применяются в части, не противоречащей...", повторяя ее из кодекса в кодекс, из закона в закон и не утруждая себя ответом на вопрос, как поступать при коллизиях этих законов между собой, а такого рода коллизии - явление, мягко говоря, нередкое. Но одновременно тот же законодатель с нескрываемым удовольствием наполняет нормативные тексты почерпнутыми из учебников определениями. Так, оценивая наш новый УК, изданный в переводе на французский язык, известный проф. Ж. Прадель не без доли иронии отметил, что "редакторы русского кодекса 1997 г. задумали создать педагогическое творение... в российском кодексе все концепции определены. Таким способом, наверное, отвергается метод общих формул, столь единодушно "проклинаемый" доктриной" (Pradel J. Prologue // Le Code penal russe de 1997 / traduction de L. Golovko. Paris. Cujas. 1998. P. 7).
(11) Один из непосредственных авторов французского Code civil Ж. Порталис отмечал в своих впоследствии изданных записках: "Законы - суть волеизъявления. Все определения, знания, теория относятся к науке. Все приказы, а точнее нормы, относятся к законам" (цит. по: Цвайгерт К., Кетц X. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. 1. Основы. М., 1995. С. 137).
(12) Косвенно, отметим справедливости ради, здесь прослеживается определенное влияние германской догматики XIX в., но в основном догматики гражданского процессуального права. Некоторые ее идеи были восприняты отечественной дореволюционной процессуальной доктриной (например, Н.Н. Розиным) и, видимо, в некоторой, весьма значительной, степени стали источником вдохновения для классической советской науки.
(13) Об этом Законе см. подробнее: Головко Л.В. Реформа уголовного процесса во Франции // Гос. и право. 2001. N 8. С. 89.
(14) Loi N 2000 -516 du 15 juin 2000 renforcant la protection de la presomption d' innocence et les droits des victims // Journal officiel de la Republique francaise. Lois. 2000. 16 juin. P. 9038.
(15) CM.: PradelJ. Procedure penale. Paris. Cujas. 1997. P. 25.
(16) Если понятие "общественная власть", "четвертая власть", "народная власть" и т.п. и употребляются, то сугубо неофициально, т.е. вне контекста разделения властей и системы сдержек и противовесов.
(17) CM.: Pradel J. Ор. cit. P. 25.
(18) Новая статья-преамбула к УПК впервые формализовала эту бесспорную в доктрине конструкцию с той лишь разницей, что в ней не выделены органы предварительного следствия. Удивляться этому не следует, ведь предварительное следствие проводится во Франции далеко не по всем делам, т.е. в качестве генерального общепроцессуального принципа остается разделение только между органами уголовного преследования и судебного разбирательства. Об указанном принципе в целом см.: Bergoignan-Esper С. La separation des fonctions dejustice repressive. Paris. 1973.
(19) Опять-таки проведем аналогию и представим себе такой вариант теории разделения властей, где наряду с законодательной, исполнительной, судебной властями отдельно бы выделялась, скажем, некая "власть, заботящаяся о благе народа". Звучит, конечно, курьезно, поскольку в нормальном государстве данная цель стоит перед всеми властями. То же самое, по французской концепции, имеет место с защитой личности от необоснованного обвинения.
(20) См., например, обоснование этих аргументов: Смирнов В.П. Проблемы состязательности в науке российского уголовно-процессуального права // Гос. и право. 2001. N 8. С. 54-56.
(21) См.: Смирнов В.П. Указ. соч. С. 54.
(22) О процессуальных последствиях решения английской полиции о прекращении уголовного дела см., например: Sanders A. The limits to diversion from prosecution // The British journal of criminology. 1988. V. 28. P. 513.
(23) Много более последователен тот же французский законодатель, который, постулируя отделение друг от друга функций уголовного преследования и разрешения дела, следует своей концепции в конкретных процессуальных вопросах. Так, следственный судья или суд не вправе приступить к следствию или рассмотреть дело без соответствующего требования прокурора (они же не органы уголовного преследования), а прокурор, возбудив публичный иск, теряет право принимать решение о прекращении производства по делу, т.е. влиять на его исход (он же не выполняет функцию разрешения дела) - это исключительная прерогатива судебной власти.
(24) Представим себе на миг, что законодатель, произнося "заклинания во имя состязательности", обяжет, скажем, гражданского истца при производстве по гражданским делам доказывать не только обстоятельства, подтверждающие наличие оснований для гражданско-правовых притязаний, но и обстоятельства, опровергающие наличие такого рода оснований. Другими словами, гражданский истец будет должен собрать доказательства не только в свою пользу, но и в пользу ответчика, иначе в суд его не допустят. Картина выглядит как "страшный сон". Но в новом УПК - это не сон, а явь, т.е. что-то здесь не так: либо состязательность в уголовном судопроизводстве все-таки другая, либо ее вообще здесь не должно быть, либо сам процесс следует перестроить столь радикально, что на это вряд ли кто отважится (на что мы искренне надеемся), по крайней мере, современный законодатель не отважился.
(25) Обстоятельный исторический анализ данного вопроса см., например: Васильев O. Л. Становление и развитие отечественной концепции предварительного следствия. Дисс. на соискание уч. ст. канд. юрид. наук. М., 1998. С. 75-99.
(26) Здесь мы, разумеется, имеем в виду дознание как полноценную форму расследования.
(27) Богатейший сравнительно-правовой материал по вопросу соотношения дознания и предварительного следствия содержится, к примеру, в национальных докладах, представленных в ходе семинара, проведенного в свое время Высшим международным институтом уголовно-правовых наук (Сиракузы, Италия). Полный отчет об этом семинаре, включая тексты всех докладов, см.: La phase preparatoire du proces penal en droit compare // International Review of Penal Law. 1985. Vol. 56.
(28) Мы не считаем необходимым перечислять здесь эти решения Конституционного Суда РФ. К тому же совсем недавно они были вновь систематизированы в отдельном издании (см.: Решения Конституционного Суда российской Федерации по делам о проверке конституционности, уголовного и уголовно-процессуального законодательства России 1995-2001. М., 2002).
(29) Мы здесь просто перевели на язык материального уголовного права положение ч. 1 ст. 314 УПК РФ, где речь идет о преступлениях, наказание за которые "не превышает пяти лет лишения свободы", что охватывает абсолютно все преступления небольшой и средней тяжести. Нельзя не обратить внимание, что когда в июне 2001 г. УПК принимался во втором чтении, то его ст. 314, вокруг которой в стенах Государственной Думы развернулись ожесточенные баталии, допускала эту процедуру только по делам о преступлениях с наказанием до трех лет лишения свободы (в общедоступных изданиях текст ст. 314 проекта УПК, принятого во втором чтении, опубликован в: Росс. юстиция. 2001. N 8. С. 19). Столь сравнительно небольшой срок разработчики кодекса публично объявляли важным аргументом in favorem новой процедуры (дескать, это норма локального применения, она касается преступлений с небольшой санкцией и т.п.). Но после всех осенне-зимних перипетий 2001 г. окончательный текст УПК содержит немного другую цифру в ст. 314, причем "подмена" произошла незаметно, тихо, нигде не обсуждаясь и ничем не аргументируясь. Наблюдая стиль современного отечественного законодательного процесса, иногда хочется воскликнуть вслед за Цицероном: "О tempora, о mores! ." - "О времена, о нравы! ".
(30) Обязательное участие защитника не спасает положения. При всем уважении к адвокатскому сословию, встать "на одну доску" по степени заинтересованности в судьбе несовершеннолетнего с его родителями не способен ни один профессионал (особенно когда он выполняет свою миссию "по назначению"). К тому же кому могла помешать дополнительная процессуальная гарантия?
(31) На русском языке имеется обширная литература об этом институте, так что нет необходимости напоминать его суть (см., например: Ллойд Л. Уайнреб. Отказ в правосудии. Уголовный процесс в США. М., 1985. С. 92; Гуценко К.Ф., Головко Л.В., Филимонов Б.А. Уголовный процесс западных государств. М., 2001. С. 125-126, 246-247).
(32) См., например: Милиции С. Сделки о признании: возможен ли российский вариант? // Росс. юстиция. 1999. N 12. С. 41: Морозова И., Анненков А., Додонов С. Сделка о признании вины как вариант мирового соглашения // Росс. юстиция. 2000. N 10. С. 37: Великий Д.П. Восемь аргументов против "сделок о признании вины" // Гос. и право на рубеже веков. Криминология. Уголовное право. Судебное право. М., 2001. С. 185: Петрухин И. Сделки о признании вины чужды российскому менталитету // Росс. юстиция. 2001. N 5. С. 35; Михайлов П. Сделки о признании вины -не в интересах потерпевших // Росс. юстиция. 2001. N 5. С. 37.
(33) См. об этом: Ashworth A. The criminal process. An evaluative study. Oxford, 1994. P. 266-270.
(34) Анализ этих институтов см. в работе: Головко Л.В. Англосаксонский институт "сделок о признании" и его аналоги в уголовном процессе континентальной Европы // Иностранное право. Сборник научных статей и сообщений. Вып. второй. М. 2001. С. 144-148. См. также Тейман С. Сделки о признании вины или сокращенные формы судопроизводства: по какому пути пойдет Россия? // Росс. юстиция. 1998. N 10. С. 36, N 1 1. С. 35-36 (здесь собран достаточно интересный фактический материал, касающийся рассматриваемых институтов, хотя не все выводы и оценки автора бесспорны).
(35) Точно такая же ситуация имеет место в Португалии, тогда как в Италии обвинение и защита обращаются в суд с совместным заявлением.
(36) Скажем, испанские авторы если и проводят аналогии, то с guilty plea, но не с plea bargaining (см.: Sendra V.G. Los movimientos de reforma del proceso penal у la proteccion de los derechos del hombre en Espana // Revue Internationale de droit penal. 1993. Vol. 64. N 3-4. P. 1054). В португальской доктрине подчеркивается особый характер производства sumаrissiто, не влияющий на общую природу процесса, сохранившего по УПК 1987 г. тот тип континентальной состязательности, которая сочетается с принципом "материальной истины" (De Souto de Moura J. Le proces penal au Portugal // Proces penal et droits de I' homme. Paris. PUF. 1992. P. 94). В нашей литературе такую же точку зрения на эти институты высказал И.Л. Петрухин, не видящий здесь "сделок о признании", и надо признать, что его оценка совпадает с оценкой западной доктрины, по крайней мере, континентальной (см.: Петрухин И. Указ. соч. С. 37).