1 Булгари н ф. Чиновник.//Русская беседа. Собрание со­чинений русских литераторов. В пользу а.Ф. Смирдина. Т. III. Спб., 1842, с. 19.

самодержавного государства, где актер скорее был «не служителем, а илотом искусства», смотревшим на сцену, «как на барщину».

В «Физиологии...» немало и частных замечаний, сценок и т.п., рассчитанных на пробуждение ассоциаций социологического или даже политического характера. Можно было догадаться, отчего петербуржцы «едят, читают... играют на биллиарде... большею частью молча» («Петербург и Москва»). Или почему крепостная служанка Савишна, «стоя перед барыней», «чуть не повалилась от сна» («Лотерейный бал»). Или откуда берется возле московских «господских» дворов «многочисленная дворня» и т.п.

Впервые книга в популярном жанре, одухотворенном и объе­диненном мыслью Белинского и Некрасова, была «твердо и созна­тельно¹ нацелена на вскрытие «ревущих противоречий меж­ду европейской внешностью и азиатской сущностью» русского об­щества.

Читая эти слова из вступления в «Физиологию...», нельзя не вспомнить удивительно сходной формулировки критика из рецен­зии 1842 года на «Мертвые души» Гоголя, «творения чисто русско­го, национального, выхваченного из тайника народной жизни... беспощадно сдергивающего покров с действительности...» (VI, 217). Разумеется, Белинский прекрасно видел расстояние между «необъятно художественной по концепции» поэмой и скромной в своих возможностях «Физиологией...». И тем не менее право­мочность их сближения не подлежит сомнению.

«В наше время,- констатировал в год публикации некрасов­ского альманаха прогрессивный журнал «Финский вестник», - ана­лиз так сильно разнился по всей Европе, что нравоописание почти поглотило изящную литературу. Это обнаружилось и у нас, и при­том не в силу моды, а вследствие исторического развития нашего. Мы дожили до эпохи самосознания, мы начинаем обращаться к критическому исследованию нас самих...»²

Действительно, «Физиология Петербурга» сыграла свою роль -

1. Некрасов Н. А. Собр. соч. в 8-ми т., т. 7, с. 155.

2. Финский вестник, 1845, № 1// Цит. по: Цейтлин А. Г. Станов­ление реализма в русской литературе, с. 114.

и немалую! - в познании русским обществом самого себя. Однако ни она, ни следующие за нею альманахи отнюдь не собирались «поглотить» или подменить собою «изящную литературу». Иное дело - сближение этой последней с насущными задачами русской социальной действительности, поворот к «самым живым, современным национальным вопросам» (X, 213). В содействии этой задаче значение некрасовского издания трудно переоце­нить.

Уже «Петербургский сборник» (1846), получивший огромный резонанс¹, содержал, помимо «чистых» физиологий («Парижские увеселения» И. Панаева), рассказов и стихотворной повести («Машенька» А. Майкова), остросатирический очерк в стихах И. Тургенева «Помещик», «Капризы и раздумья» А. Герцена, «В дороге» Н. Некрасова, наконец, роман Ф. Достоевского «Бедные люди».

В течение 1845-1847 годов будут закончены и выйдут в свет «Петербургские вершины» Я. Буткова, «Деревня» и «Антон Горе­мыка» Д. Григоровича, «Кто виноват?», «Сорока-воровка» А. Гер­цена, первые рассказы из «Записок охотника» И. Тургенева, «Родственники» И. Панаева, «Полинька Сакс» А. Дружинина, «Обыкновенная история» И. Гончарова.

Отдельные детали, образы, мотивы большинства из них, не говоря ужо о «физиологических» приемах бытописания, были впервые намечены «Физиологией Петербурга». От некрасовского «подвала» тянется нить к «трущобе» с темным и нечистым кори­дором2 в «Бедных людях». Амбиционный герой Кульчицкого («Омнибус») ранее Макара Девушкина страшился, чтоб не уподо­били его «какой-нибудь ветошке». Не без замечания Белинского («Петербург и Москва») о самодовольной «тонкой наблюдательно­сти» истого петербуржца, который «сейчас заметит, если ...у ваших панталон оборвалась штрипка, а у жилета висит готовая оборваться пуговка»,

¹ «Альманах Некрасова, - сообщал Белинский А. Герцену 6 февра­ля 1846 года, - дерет, да и только. Только три книги на Руси шли так страшно: «Мертвые души», «Тарантас» и «Петербургский сборник» (XII, 263).

2. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. в 20-ти т. Л., Наука, т. 1, 1972, с. 16. В дальнейшем ссылки на Достоевского по этому изданию в тексте.

возникло, можно думать, знаменитое, потрясшее крити­ка, явление Девушкина пред очи разгневанного «его превосходи­тельства»: «Я раскрыл было рот для чего-то. Хотел было прощения просить <...> я тут... тут, маточка, такое случилось <...> Моя пу­говица - ну ее к бесу - пуговка, что висела у меня на ниточке, - вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала <...> и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания!» (I, 92).

Патетическим и драматическим элементами обогатит Достоев­ский ряд мотивов «Петербургских шарманщиков», с которыми он познакомился еще в рукописи. Его внимание будет сосредоточено не столько на фигуре самого бедняка-ремесленника, сколько на одном из зрителей «шарманщика» - «…мальчике, так себе лет де­сяти; был бы хорошенький, да на вид больной такой, чахленький, в одной рубашонке да еще в чем-то, чуть ли не босой стоит, разиня рот музыку слушает <...>, а у самого и руки и ноги окоченели, дрожит да кончик рукава грызет» (I, 87). «Унылые звуки «Лучинушки» в рассказе Григоровича, «тоненький голосок», поющий «Mein lieber Augustin» среди диких воплей беснующейся жен­щины («Петербургские углы»), отзовутся страшной картиной детского «концерта» в «Преступлении и наказании», где дети Катерины Ивановны Мармеладовой исполняют «Хуторок» под «аккомпанемент» обезумевшей матери.

«Высокие стены домов, изредка освещенные блеском фонарей, кажутся еще чернее неба; местами здания и серые тучи сливают­ся в одну массу, и огоньки в окнах блестят как бы движущиеся звездочки; дождь с однообразным шумом падает на кровли и мостовые; холодный ветер дует с силою...». Этот образ сумеречного Петербурга разовьется в «фантастическое» и драматическое виде­ние русской столицы в «Слабом сердце» (1849) Достоевского: «Ночь ложилась над городом, и вся необъятная, вспухнувшая от замерз­шего снега поляна Невы, с последним отблеском солнца, осыпалась бесконечными мириадами искр иглистого инея. Становился мороз в двадцать градусов. Мерзлый пар валил с загнанных насмерть лошадей, с бегущих людей» (2, 48).

«Дворовый человек», подвыпив, поет в «Углах» Некрасова характерную для бесправного господского человека песенку: «В понедельник Савка мельник, а во вторник Савка шорник...» и т.д. Через два года в «Современнике» будет напечатан рассказ Тургенева «Льгов», где мотив этого произведения крепостного фольклора нашел наглядное подтверждение в судьбе крестьянина по прозвищу Сучок, бывавшего, по воле разных бар и барынь, ку­чером и рыболовом, поваром и «ахтером», а также садовником, «фалетором», доезжачим, вновь поваром, носившим даже чужое, а не свое имя.

Немало следов обстоятельного знакомства с материалами «Физиологии...» в романах И. Гончарова. Писатель и сам отдал дань этому жанру, создав еще в 1852 году обобщенный портрет чиновника-жуира («Иван Савич Поджабрин»). В «Обыкновенной истории», живописуя два крайних «взгляда на жизнь», романист мог непосредственно опираться на сделанные Белинским характе­ристики патриархально-семейственных, но бездеятельных москви­чей и холодно-сдержанных, но практичных петербуржцев. «Есть, - как бы предвосхищал критик разницу между Александром и Пет­ром Адуевыми, - мудрые люди, которые презирают всем внешним; им давай идею, любовь, дух, а на факты, на мир практический, на будничную сторону жизни они не хотят и смотреть. Есть и другие мудрые люди, которые, кроме фактов и дела, ни о чем знать не хотят, а в идее и духе видят один мечты».

Белинскому Гончаров следовал и тогда, когда взаимно испы­тывал, поверял одну другой (а не просто противополагал) позиции своих героев, отыскивая в них нечто полезное для искомого человеческого «образа жизни». Не мог миновать будущий творец «обломовщины» следующего фрагмента из картины полупровинциальной Москвы: «Во всем и на всем печать семейственности... Везде разделенность, особность; каждый живет у себя дома и креп­ко отгораживается от соседа. Это еще заметнее в Замоскворечье... там окна завешены занавесками, ворота на запор; при ударе в них раздается сердитый лай цепной собаки, все мертво или, лучше сказать, сонно...»¹

Последние слова станут ключом в обрисовке неподвижно-бездуховного бытия и быта как деревенской Обломовки («Обло­мов»), так и великосветской гостиной («Обрыв»).

Выше упоминалась простая женщина из народа Савишна - единственное симпатичное лицо среди хозяев и гостей «Лотерей­ного бала». Это первый подступ Григоровича к теме судьбы кре­постной крестьянки, раскрытой, хотя и не без мелодраматизма, в повести «Деревня». Натальей Савишной назовет свою героиню позднее и автор «Детства» (1852) - Лев Толстой. Простое совпа­дение? Не исключено. Известно, однако, какое огромное впечатле­ние произвел на Л. Толстого «Антон Горемыка» Григоровича. Есть серьезные основания предполагать, что будущий автор «Лю­церна» (1857) знал и помнил также и «Петербургских шарман­щиков».

«Раздается финальная ария, - читаем у Григоровича, - пред­ставление кончилось. Публика чрезвычайно довольна, но когда шарманщик взял бубен, завертел его на мизинце и стал обходить зрителей, толпа заметно стала редеть. <...> К совершенному от­чаянию шарманщика, даже и сам толстый господин в очках, оста­новившийся послушать комедию, посмотрел на бубен, подносимый ему шарманщиком, как бы не понимая, чего хотелось просителю; с горя шарманщик обратился к ложам, т.е. к окнам, в которых все еще торчали головы любопытных; наконец, один пятак упал, звеня и прыгая, на мостовую...».

«Певец, - говорит рассказчик «Люцерна» о «маленьком чело­веке», странствующем музыканте, только что закончившем песню пред окнами гостиницы, - снял фуражку и, размахнув гитарой, приблизился к дому. Закинув голову, он обратился к господам, стоявшим у окон и на балконах <...> Он остановился, помолчал немного; но так как никто ему ничего не дал, он снова вскинул гитару и сказал: «A present, messieurs et mesdame, je vous chanterai 'air du Righi»¹. Наверху публика молчала, но продолжала стоять в ожидании следующей песни, внизу в толпе засмеялись, должно быть, тому, что он так странно выражался, и тому, что ему ничего не дали. Я дал ему несколько сантимов...»²

1.«Теперь, дамы и господа, я спою вам песенку Риги» (фр.).

^2. Т о л с т о й Л. Н. Собр. соч. в 22-х т. М., Худож. лит., т. 3, 1979, с. 14.

«Можно, не боясь преувеличения, утверждать, что натуральная школа обязана была физиологическому очерку своим рождением в большей мере, нежели повести, и роману»¹. Плодотворная в своей основе, эта мысль А. Цейтлина нуждается, тем не менее, в двух уточнениях. Во-первых, реалистический русский очерк не столько «соперничал» с послегоголевской повестью и романом, сколько сам готовил им почву. С успехами в конце 40-х годов повести и романа «физиологии» либо сходят на второй план, либо «добровольно» вливаются в структуры крупных жанров, где значительно преоб­ражаются. Во-вторых, разные романисты брали из завоеваний очерка далеко не одно и то же.

Если В. Соллогуба, В. Даля, позднее А. Писемского, А. Остров­ского интересовали в основном его общеродовые нравоописательные стороны (бытовые и этнографические приметы, характерная речь изображаемой общественной среды, «породы» и т. п.), то «Записки охотника», «Кто виноват?», «Бедные люди», некрасовские «В доро­ге», «Родина», «Нравственный человек»² наследовали и умножали прежде всего социально-критический пафос лучших материалов «Физиологии Петербурга», а также «Петербургского сборника».

Эти-то реалисты и явились, в глазах Белинского, художника­ми, научившимися проводить «глубокую гуманную мысль... при внешней веселости и легкости» формы (XII, 259). Одушевляя свои произведения «живым национальным интересом» (IX, 388)³, они широким фронтом повели борьбу, начатую некрасовскими сборни­ками, против романтических, аристократических и славянофиль­ских литературных тенденций.

«Она, - отвечал Некрасов врагам социального течения в лите­ратуре - от Булгарина до Ю. Самарина, - сама знает, что ее теперешние герои - нередко люди, которых привычки грубы, страдания обыкновенны до пошлости, страсти неблаговоспитанны,

¹ Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе, с. 92.

^г В письме к И. Тургснену от 19 февраля 1847 года Белинский так ото­звался об авторе этого стихотворении: «Что за талант у этого человека! И что за топор его талант!» (XII, 330).

³ Критик назвал эти интересы в бесцензурном зальцбруннском письме к Гоголю: «...уничтожение крепостного права, отменение телесного нака­зания», «пробуждение в народе чувства человеческого достоинства» X, 213).

в которых нет ничего романтического и привлекательного, но она знает также, что они люди...»¹.

Русская социальная беллетристика, однако, вовсе не дефор­мировалась, как это представлялось либералу П. Анненкову, в «трактаты по психологии, этнографии и законодательству»². Нимало не отменяя художественность, эстетическую сущность искус­ства, она, напротив, их как раз обогащала (конкретными этическими, гуманистическими началами), спасая от пагубной для них самих отвлеченности, догматизма, себедовлеющей замкнутости.

Показательна в этом свете отповедь Белинского В. Боткину в связи с нападками последнего на «Антона Горемыку» Д. Григо­ровича. Эстет, будущий сторонник «чистого искусства», Боткин был недоволен «длиннотами», «вялыми описаниями природы», якобы не отвечающими требованию гармоничной, соразмерной формы. «Ты, Васенька, - отвечал ему Белинский, - сибарит, сласте­на - тебе, вишь, давай поэзии да художества... А мне поэзии и художественности нужно не больше, как настолько, чтобы повесть была истинна, т.е. не впадала в аллегорию и не отзывалась диссертациею. Для меня дело - в деле» (XII, 445).

В рецензии на «Физиологию Петербурга» Некрасов обещал «неопределенное число»³ ее будущих частей. Организаторы сбор­ника планировали закрепить сделанное им серией аналогичных изданий: «Петербургский сборник», «Первое апреля», «Зубоскал», «Иллюстрированный альманах», «Левиафан». В свет вышли, одна­ко, лишь два первых.

С начала 1847 года органом Белинского, Некрасова и объеди­ненных вокруг них писателей стал периодический журнал - «Сов­ременник». В этом же году на его страницах появились названные выше романы Герцена, Гончарова, семь очерков «Записок охотни­ка». «Живым ключом» забился в русской реалистической литера­туре «новый родник, из которого она прежде гнушалась черпать; цель ее стала благороднее и дельнее...»⁴ А спустя еще три года

'Некрасовы. А. Собр. соч. в 8-мп т., т. 7, с. 155.