1. Литературная газета, 1845,№ 13. См. В кн.: Некрасов н. Собр. Соч. В 8-ми т., т, 7.1 с, 98.

чуть не круглые сутки, чтобы прокормить оставшуюся в деревне семью да уплатить за нее бесконечные подати, или в берущей за душу концовке «Шарманщиков» Григоровича. «Большим успехом» (IX, 217) у читателей сборник был обязан своей беспрецедентной правде', с какой он показывал реальный Петербург (в первую очередь - «низовой»), правде, не признаваемой официальной и искажаемой в филантропических «панорамах». На фоне рассуж­дений Башуцкого о якобы отсутствии в северной столице «буйства и драк», «женщин развратного поведения», «грубых извозчиков»² каким контрастом выглядела столичная повседневность в «Физио­логии...» с ее неприкрашенными извозчиками и «мазуриками», спившимся учителем у грязного кабака, беременными и пьяными женщинами, попавшими в лапы притонодержательницы, с изоб­ражением подвалов, кишащих паразитами, и «мансард» со зловон­ными черными лестницами, кадками с помоями и т. п. «Вид ни­щеты» был всего разительнее в «Петербургских углах» Некрасова. «Это, - подчеркивал Белинский, - живая картина особого мира жизни, который не всем известен, но тем не менее существует» (IX,51).

Новизну и впечатляемость этой правды по-своему фиксирова­ла и верноподданническая печать. Метя прежде всего в Некрасова, Булгарин злобно сетовал, что «молодые писатели» «не признают ничего прошлого... создают новый мир, да притом с углами, и в этих углах копят сокровища своего ума и собственного своего вкуса для удобрения почвы новой русской словесности!..»³ «Неужели, г.г. физиологисты, - восклицал рецензент журнала «Маяк», - в Петербурге нет прекрасных, изящных вещей, лиц и предметов, которые бы всех и каждого занимали и живые описа­ния коих всем без отвращения можно было бы читать, - неужели люди с неиспорченным, а не то и с изящным вкусом увлекутся карикатурным описанием самых грязных сторон в жизни дворни­ка, лакея, извозчика, кухарки, магазинщицы, вечерней бабочки

¹ «Все эти статьи, - писал Некрасов,— кроме литературного достоинства, имеют еще и достоинство правды, весьма важное и главное в сочинениях такого рода».- Собр. соч. в 8-ми т., т. 7, с. 97.

² Б а ш у ц к и й А. П. Панорама Санкт-Петербурга, ч. III, с. 109, 209. 3 Северная пчела, 1846, № 269. (Курсив мой.-В.Н.)

или куколки... Как бы то ни было, но это физиология не Петер­бурга, а петербургской черни...»¹

Важнейшей новаторской чертой книги была ее острая злобо­дневность, дух и прямой и потаенной полемики. Вообще цель «Физиологии...» в такой же степени художественная, как и публи­цистическая. Блестяще решали ее прежде всего статьи Белинского, как всегда боевые и страстные. На страницах альманаха критик, продолжая свою борьбу за гоголевские традиции в литературе, драматургии, а также в актерском искусстве, лучшим толковате­лем которого он считал не «классика» В. Каратыгина или роман­тика П. Мочалова, но реалиста М. Щепкина, замечательного испол­нителя гоголевских ролей, с памфлетной иронией и сарказмом обрушивается на напыщенные трагедии Н. Кукольника, псевдо­народные драмы и комедии Н. Полевого и П. Ободовского (что стоит одно «сравнение» последних с Шекспиром н Шиллером!), эпигонские романы Р. Зотова, Б. Федорова. К. Масальского, М. Воскресенского, на изделия доморощенных водевилистов.

Политический резонанс приобретали неотразимые удары по славянофилам («Петербург и Москва») - их воззрениям на Пе­тербург, а точнее, на значение Петровской реформы для России. Развивая взгляд Пушкина на Петра и его «творенье», Белинский вскрывал полную неисторичность и реакционность мнений К. Акса­кова, А. Хомякова, М. Погодина, С. Шевырева о будто бы «нанос­ной... петербургской цивилизации», чуждой «религиозной сущ­ности»², смирению и кротости, якобы отличающих русский нацио­нальный характер. «Окно в Европу», Петербург был дорог Белинскому и зачатками «публичности», то есть общественной жизни, в чем он превосходил патриархально-замкнутую, господско-барскую Москву, хотя и в ней критик улавливает свежую тенденцию к развитию мануфактурной промышленности, торговли. Он ценит у «петербуржца» и «привычку... действовать», даже книжно-торговую предприимчивость (объект аристократических нападок С. Шевырева) - как залог внимания публики и к под­линно содержательной беллетристике.

I Маяк, 1845, т. 21, с. 8, раздел «Новые книги».

2Анненков П. В. Литературные воспоминания, с. 240, 232.

В отличие от А. Герцена, автора статьи «Москва и Петербург» (1842), ходившей в списках, Белинский не только «разводит» две столицы, но и «сближает» их обязанностью дополнять друг друга в деле русского прогресса.

Но, бесспорно, главным социально-публицистическим ресурсом «Физиологии...» было такое исследование центрального города империи, благодаря которому падали его официальные «раскра­шенные фасады», позволяя читателю заглянуть в его «тайную внутренность»¹. Решающая роль здесь принадлежала некрасовским «Петербургским углам» и «Чиновнику».

Совершенно не касаясь парадной стороны огромного столич­ного дома, рассказчик сразу же вводил читателя на его «задние дворы» с их «нестерпимыми запахами», «разнохарактерным кри­ком и стуком», непролазной грязью, чтобы затем, спустившись в темный и смрадный подвал, познакомить с типическими судьба­ми его многочисленных обитателей. При этом в типизации выдержан четкий социологический принцип. Так показан «дворо­вый человек», попавший в Петербург по воле расчетливой «молодой барыни»: «Собаки и люди, говорит, душенька, нас разоряют... Спорили, спорили, да, наконец, и вышло решение: собак переве­шать, а нас распустить по оброку...». Приняв нового постояльца за своего крепостного собрата, он примечательно реагирует на сооб­щенную ему соседом фамилию: «Знаю. Он меня бивал». Характер­ны его оживление перед возможной выпивкой и обнаруженное при этом сочетание угодливой почтительности к «барину» с жестоким глумлением над не владеющим собой бывшим учи­телем.

В очерке несколько затушевана - очевидно, по цензурным соображениям - фигура другого «постояльца» подвала - «собаколова» Кирьяныча. Между тем, как свидетельствует сохранившийся черновой вариант раннего некрасовского романа («Жизнь и похождешгя Тихона Тростникова»), судьба и этого бедняка не была исключением. Оброчный крестьянин, он «ходил в Питер лет пят надцать