1 Анненков п.В. Литературные воспоминания. М., Худож. Лит., 1960, с. 282.

в отдельных повестях и рассказах А. Герцена («Записки одно­го молодого человека»), В. Даля («Уральский казак»), В. Соллогуба («Аптекарша», «Лев»), И. Панаева («Барышня», «Тля»). Тем не менее в сознании массового читателя и эти выступления, порой идейно весьма несхожие, заслоняются пока обильной рутинно-охранительской за редкими исключениями продукцией Ф. Булгарина, О. Сенковского, Н. Полевого, Н. Кукольника, единодушных в активном неприятии гоголевского реализма. Положение не ме­няла и французская социальная литература - романы «адвоката прав женщины» Жорж Санд (XII, 54), трактаты социалистов-утопистов Э. Кабе, П. Леру, Ш. Фурье, Л. Блана, всесторонне изучавшиеся и обсуждавшиеся в передовых кружках¹, но попросту не доступныe широкой публике. К тому же цензуре предписыва­лось «бдительно смотреть за переводами французских повестей и романов»², то есть всячески препятствовать им.

На исходе 1843 года Белинский констатировал: «Литература наша находится теперь в состоянии кризиса: это не подвержено никакому сомнению» (VIII, 45). Но критик видел уже и одно из средств преодоления застоя. Следовало «в ожидании вожделенной деятельности талантов» (VIII,383) обратиться к скромному, но доходчивому и популярному роду так называемого «физиологиче­ского очерка», обладавшему хорошо разработанной «методикой», позволяющей не только описывать, но и исследовать различные бытовые стороны действительности. С тем, чтобы, содержательно, изнутри преобразовав его, создать предпосылки для возникновения и качественно высших образцов, жанров литературы острого общественного звучания. Этот план и был изложен Белинским в принадлежащем ему вступлении к «Физиологии Петер­бурга».

Сборник Некрасова признан был, таким образом, стать первым

^1.«В промежутке 1840 - 1843 годов, - говорит Анненков, - ...книги названных авторов были во всех руках...» (Анненков .ПВ. Литературные воспоминания, с. 210).

2. Ни к и т е н к о А. В. Дневник. В 3-х т. М., Худож. лит., 1955, т. 1,с. . 270. Не лучшая участь готовилась, впрочем, и прогрессивной русской печати. «Министр (С.С. Уваров - министр народного просвещения. - В.Н..),- продолжал тут же Никитенко,— сказал... что «хочет», чтобы наконец русская литература прекратилась». (Там же.)

фактом, а также и фактором русской социальной беллетристи­ки как вершины «натуральной школы»¹.

Самоопределяясь - и в своей «трудной, щекотливой, даже... опасной»² задаче аналитического обзора Петербурга, официальной столицы самодержавно-крепостнической России, и в качестве своеобразного литературного стимулятора, - «Физиология...» Не­красова и Белинского творчески наследовала лучшие черты однородных изданий, как отечественных, так и французских. Но преж­де всего она принципиально отмежевывалась от многочисленных подобий и подделок, имитировавших демократический очерк внешне и выхолащивавших по существу.

Сознательным фальсификатором жанра был плодовитый автор «нравственно-сатирических» романов («Иван Выжигин», «Петр Выжигин»), издатель «Северной пчелы» и агент III отделения Ф. Булгарин. Только в течение 1842-1843 годов он опубликовал два сборника («Картинки русских нравов» и «Очерки русских нра­вов...»), имевших целью, как заявлял нравоописатель, «очищать изнанку человечества», «т.е. бедность, глупость, болезнь, грусть, леность и порок»³. «Безжизненными, как небо от земли, далекими от действительности»⁴ назвал булгаринские «картинки» Некрасов. Не менее резкими были суждения Белинского о сериях М. Заго­скина «Москва и москвичи» (1842—1847).

В той или иной мере профанировали «физиологическую» за­дачу всяческие казенные или полуофициальные описания, вроде «Путевых записок по России» чиновника Михаила Жданова, бле­стящую отповедь которым Белинский дал в 1843 году, или обшир­ной «Панорамы Санкт-Петербурга» (1834) Л.П. Башуцкого, этой формальной предшественницы «Физиологии Петербурга».

¹ О «натуральной школе» и месте в ней «физиологического очерка» см.: Цейтлин А.Г. Становление реализма в русской литературе. М., Наука, 1965; Кулешов В.И. Натуральная школа в русской литерату­ре XIX века. М., Просвещение, 1965; Манн Ю В. Философия и поэтика «натуральной школы»// Проблемы типологии русского реализма. М., Наука, 1969.

2Некрасов Н. А. Рецензия на «Физиологию Петербурга»// Н екрасов Н. А. Собр. соч. в 8-ми т. М., Худож. лит., 1965-1967, т. 7, с. 96.

3 Булгарин Ф. Картинки русских нравов. Спб., 1843, с. 17.

4Некрасов Н. А. Собр. соч. в 8-ми т., т. 7, с. 62.

В последнем обстоятельстве заключалась, по-видимому, одна из причин несколько смягченного отзыва Белинского об этой книге, а также наличие отдельных ссылок на нее у Некрасова¹. Совершенно неприемлемой оставалась тем но менее ее апологетическая направленность, стремление не только представить русскую столицу образцовым городом, но и доказать, что «нет народа, который был бы столько доволен своим состоянием»², как русские.

В разработке «верного взгляда на общество», столь недостававшего русской беллетристике, некрасовский альманах мог в какой-то степени опереться, в сущности, на единственную коллек­тивную попытку. Речь идет о зарисовках представителей низовых, демократических прослоек н профессий (гробового мастера, няни, армейского офицера, знахаря и т. п.), выполненных разными ав­торами в самом начале 40-х годов. Выходили они отдельными вы­пусками (всего их было 14) под общим названием «Наши, списанные с натуры русскими», заимствованным у французского издания «Les Francais peints par eux-memes («Французы в их собственном изображении»). Редактировал «Наших...» уже известный нам А. Башуцкий, испытавший со времени своей «Панора­мы...» определенное воздействие гоголевских традиций. Ему же принадлежал первый очерк «Водовоз», вызвавший гнев властей сочувственным портретом одного из самых бесправных столичных тружеников. По свидетельству современника, автор был призван к шефу жандармов Бенкендорфу, который от царского имени сде­лал ему строгое внушение за «статью, изображающую такими мрачными красками положение низших слоев народа»³.

Ценные своей фактической достоверностью, «Наши...» были, однако, еще далеки от подлинного социального типизма.

Приемам общественно-бытовой классификации русский очер­кист мог скорее учиться во французских «физиологиях», порой выносивших самое понятие «тип» на титул своих книг.

¹ В статье 1844 года «Черты из характеристики петербургского наро­донаселения».

² Башуцкий А. П. Панорама Санкт-Петербурга. Спб., 1834, ч. Ill,с. 30.

³ Из записок М. А. Корфа.// Русская старина, 1899, N 10, с. 31.

Ведь у их истоков стоял сам Бальзак, автор «Человеческой комедии». Это, правда, ничуть не мешало им служить и чисто развлекатель­ным потребностям. «...Особый модный род сочинений, - сообщали уже в конце 1840 года «Отечественные записки»,- составляют появившиеся в последнее время физиологии различных сословий и классов народа, или их представителей... Генрих Фремон издал «Физиологию патера» («Physiologie du pretre»), какой-то неизвест­ный - «Физиологию театра» («Physiologie du theatre»), Поль де Кок, автор «Рогоносца», - «Физиологию женатого человека» («Physiologie de l'homme marie»), Невиль - «Физиологию влюбленного» («Physiologie de l'amoureux»), Гюар - «Физиологию гуляки» («Physiologie du flaneur»)... еще кто-то «Физиологию весельчака» («Physiologie du viveur») - все это с прекрасными виньетками»¹. В некрасовском сборнике из всей этой массы названы лишь два издания: «Бес в Париже» («Le Diable a Paris», первый том вышел в 1845 году) и «Французы в их собственном изображении» («Les Francais peints par eux-memes», 1840-1842). Именно здесь заинтересованный литератор встречал очерки Жорж Санд, П. Леру, Альфреда де Мюссе, Бальзака - писателей острого «социологиче­ского» мышления. Значительный французский опыт, несомненно, подсказывал некоторые темы (например, чиновника, одноименный очерк о котором - «L'employe» Дюваля — был помещен во «Фран­цузах...»), а также способы и формы «легкого» живописания при серьезности целей.

И все же воспользоваться им можно было лишь в весьма огра­ниченных пределах. Резко отличались от зарубежных политические и литературные условия, в которых формировалась русская со­циальная беллетристика, а главное - иные задачи стояли перед ней. Не компромисс с существующими порядками и тем более не апология их, но прямая оппозиция к ним отличает лучшие про­изведения русской «натуральной школы», восходящей к заветам пушкинско-гоголевского реализма. Их-то в первую очередь и ак­центирует «Физиология Петербурга» в качестве решающей основы для «оригинального и верного взгляда» на действительность.

Наиболее актуальными оказывались при этом произведения Гого­ля, художника, по мысли Белинского, «более... социального, сле­довательно, более... в духе времени» (VI, 259): «Ревизор», «Мерт­вые души» и, конечно же, петербургские повести, не только «открывшие» тему русской столицы, но и впервые вскрывшие разительный контраст между ее блестящей наружностью и пошлой или трагической сутью.

Действительно, переклички, аналогии, прямые и косвенные, предметные и смысловые, между «Физиологией...» и «Невским проспектом», «Носом», «Утром делового человека», «Театральным разъездом», «Шинелью», как и «Мертвыми душами», не укрыва­лись от внимательного современника. Прямую цитату из «Ревизора» заключала, например, ремарка в «Омнибусе» Л.Я. Кульчиц­кого: «Чиновник... на лбу которого написано много, много». В пья­ном пассажире-немце узнавался «родственник» жестяных дел мастера Шиллера из «Невского проспекта». В духе Гоголя поименованы и портретированы чиновники в «Лотерейном бале» Д.В. Григоровича, гости коллежского секретаря Фомы Фомича Крутобрюшкова: советник Цвиркуляев, экзекутор Акула Гераси­мович Ершов, «тучный бухгалтер» Сила Мамонтович Буслов и его «худощавая как щепка» супруга - ближайшие родственники четы Собакевичей. Есть здесь и незадачливый герой бала – молодой человек Петр Петрович Кувырков, нечто среднее между поручиком Пироговым и Иваном Александровичем Хлестаковым; есть благо­воспитанная дама, его мать, так отвечающая на похвалу «свет­ским» успехам сына: «Да, уж не говорите, такой ферлакур (от французского «faire la cour» - ухаживать, волочиться.- В. Н..), что беда».

Черты хлестаковского слуги Осипа, простодушного и наблю­дательного, отлично знающего цену своему господину («Ревизор»), вспоминаются при знакомстве с дворником Григорием из очерка В. Даля (Казака Луганского) с его остроумным делением постояль­цев дома на чиновников «двухгривенных», «трехрублевых» и «пятирублевых». Из той же комедии берет эпиграф к своему «Петер­бургскому фельетонисту» И. Панаев. Отзвуки «Шинели» слышны в повествовании Д. Григоровича о горестных судьбах Петербургских шарманщиков, в беглых, но выразительных деталях быта мастеровых в некрасовских «Углах». Даже лирическая «элегия в прозе» в начале «Александрийского театра» Белинского едва ли возникла бы без опыта авторских отступлений гоголевской «поэмы».

Подобной, пусть и обильной, «данью» ряду образов и мотивов Гоголя воздействие его традиции тем не менее не ограничивалось. Так, в обзорах современного столичного театра и литературы, сде­ланных Белинским, гоголевская традиция, ее заветы диктуют сам угол зрения на предмет, единственно верный критерий оцен­ки. Наибольшую же ценность для авторов «Физиологии...» представляли принципы социальной типизации, разработанные Гоголем глубоко самобытно и перспективно.

Бальзак-очеркист рисовал представителя какой-то обществен­ной «породы», профессии и т.п. не типизированной индивидуаль­ностью, а «типической средней»¹. Гоголевская типизация, стре­мясь к обобщению (сословному, национальному и т. д.), отнюдь не исключала при этом диалектику видового и особенного. Конеч­но, в условиях жанра, качественно во многом иного, чем роман или повесть («Невский проспект», «Шинель»), эта диалектика должна была неизбежно, порой существенно (как в «Петербургских шарманщиках» Григоровича, где изображение их главных «разря­дов», по сути дела, заслонит беглые наброски самих этих «горе­мык»), видоизменяться. Но и в этом случае она окончательно не исчезала. Не лишен конкретных черт панаевский фельетонист, Даль различает дворников Григория и Ивана, даже благонамерен­ный чиновник Некрасова несет на себе явный отпечаток столич­ного жителя.

Из других предшественников в петербургской теме «Физио­логия...», помимо В. Соллогуба, не без основания упоминала В.Ф. Одоевского, автора «Сказки о том, как опасно девушкам хо­дить по Невскому проспекту» (1833), «Русских ночей» (1844), с романтических позиций вскрывавших пустоту и бездуховность аристократических обитателей города. Глубоко переосмысленные наблюдения и этого писателя пополняли художественно-публицистический арсенал книги, явившейся знаменем и манифестом русского реалистического «натурализма».