Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

Противопоставление формы полного стиля (Сергеевич) и разговорной формы (Сергеич) очень характерно. Соответственно и себя Маяковский называет в этом стихотворении не Владимиром Владимировичем, а Владимом Владимычем1.

Если учесть отмеченные особенности разговорного языкового стиля (в частности, его «полного» и «неполного» вариантов), то к признакам, отличающим разговорную речь от письменной, можно прибавить еще один — он относится к своеобразию произношения. Этот признак существен для языкового стиля, имеющего дело со звучащей речью. Следовательно, чем более дифференцированно рассматривается противопоставление «разговорный языковой стиль» — «письменный языковой стиль», тем более обнаруживается признаков, которые их различают. При этом учет внутренних подразделений в пределах каждого языкового стиля и осложняет и углубляет противопоставление основных вариантов изучаемых языковых стилей.

Хотя различие между разговорной и письменной речью очень существенно и вполне очевидно, однако, как было подчеркнуто, нельзя истолковывать его односторонне.

Уже Пушкин в приведенном фрагменте вполне справедливо отмечал, что «письменный язык поминутно оживляется выражениями, рождающимися в разговоре»2. В свою очередь, разговорная речь опирается на письменную традицию. Характер взаимодействия между ними различен в разные эпохи существования того или иного языка, как различны и причины, углубляющие несходство между двумя языковыми стилями.

В старой России неграмотные крестьяне, естественно, ничего не знали об особенностях русской письменной традиции. Их разговорная речь обычно не находилась под воздействием письменного языкового стиля, хотя отдельные книжные слова постоянно проникали в диалекты (влияние города, церкви и т.д.). В свою очередь, и разные слои господствующих классов неодинаково приобщались к искусству той разновидности разговорной речи, которая называется публичной.

Невежественному Фамусову, например, казалось невероятным, что Чацкий «говорит, как пишет»:

1 Ср. об этом последнем примере: Хавин П.Я. Заметки о стилистических нормах произношения отчеств // Хавин П.Я. Очерки русской стилистики. Л., 1964. С. 117.

2 В заметках 1830 г. Пушкин писал: «Разговорный язык простого народа...

достоин также глубочайших исследований» (Пушкин А.С. Соч. Т. 7. С. 175).

488 Глава VI. Языковые стили

Ах! боже мой! он карбонари!

...............................

Что говорит! и говорит, как пишет!

(Грибоедов.

Горе от ума, действ. II, явл. 2)

Разговорный лексикон Фамусова не выходил за пределы светской болтовни и политического зубоскальства, тогда как разговорный лексикон Чацкого, богатый и разнообразный, находился под воздействием письменной традиции (отсюда: «и говорит, как пишет!»). Следовательно, если лица в одинаковой степени владеют и разговорным и письменным языковыми стилями, различие между этими последними (при прочих равных условиях) обычно выступает менее резко, чем в тех случаях, когда для говорящего привычной является лишь разговорная речь, которая тем самым больше удаляется от письменной традиции. Отчасти поэтому разговорная диалектная речь столь богата отличительными особенностями.

Хотя различие между разговорным и письменным стилями имеет общелингвистический характер и проявляется во всех развитых языках, однако глубина и степень подобных расхождений определяются конкретными условиями развития каждого языка.

Так, если в чешском языке различие между отмеченными стилями ощущается больше, чем в других славянских языках, то это вызывается условиями формирования чешского литературного языка, засильем в стране чужих языков на протяжении веков, тем, что письменная традиция была вынуждена ориентироваться на старый чешский язык, тогда как разговорная речь сближалась с диалектами. В результате в Чехии оказалось несколько вариантов разговорного стиля1.

В разные эпохи соотношение между разговорным и письменным стилями меняется. В XV и XVI столетиях в связи с изобретением книгопечатания заметно увеличивается удельный вес письменного стиля. В XX же в. повсеместное распространение радио, а затем и телевидения резко поднимает престиж разговорного стиля. Каждый, кому приходилось выступать по теле-

1 Большие расхождения между разговорной и письменной речью наблюдаются и в Швеции, причем расхождения обнаруживаются и в морфологической системе языка. Например, множественное число глаголов образуется в устной речи иначе, чем в письменной, имеются особые указательные местоимения устной речи, которые отсутствуют в письменной традиции и т.д. Еще более заметны расхождения между двумя стилями в японском и некоторых других языках.

видению, имел возможность оценить специфику и трудности разговорного стиля. Выступающему предлагается вести как бы беседу (разговор) с телезрителями, а ему хочется «сползти» на «гладкий» стиль письменного изложения.

В языке постоянно осуществляется взаимодействие разговорного и письменного стилей. Это взаимодействие — результат того, что анализируемые стили являются разновидностями единого языка. Поэтому признаки одного стиля частично повторяются в признаках другого, но, повторяясь, они одновременно видоизменяются. Чтобы разобраться, как все это происходит, необходимо в общих чертах наметить, какие языковые стили существуют вообще, помимо уже рассмотренных стилей разговорной и письменной речи1.

2.Стиль художественной литературы

истиль научного изложения

Вслед за противопоставлением разговорного и письменного языковых стилей остановимся на разграничении художественного и научного языковых стилей2. Как увидим впоследствии, это второе разграничение сразу же осложняет самый

1 О разговорном и письменном стилях см.: Якубинский Л.П. О диалогической речи // Русская речь. Пг., 1923. I. С. 96–194; Шведова Н.Ю. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960. С. 3–77; Кочарян С. В поисках живого слова. М., 1960. С. 3–108; Андроников И. Я хочу рассказать вам. М., 1962. С. 507–523 (об особенностях разговорной речи в связи с развитием радио и телевидения); Широкова А.Г. К вопросу о двух разновидностях разговорной речи в чешском языке // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1960. № 3. С. 63–68; Конрад Н.И. Краткий очерк грамматики японского разговорного языка. Л., 1934. С. 1–20. Как нормативный справочник весьма полезен: Правильность русской речи. Трудные случаи современного словоупотребления. Опыт словаря-справочника. М., 1962; 2-е изд. М., 1965.

В немецкой лингвистике существует особое понятие Umgangssprache — «обиходного» или разговорного языка и ряд работ (неравноценных), посвященных его описанию на различном материале: Hofmann J. Lateinische Umgangssprache. Heidelberg, 1926 (3 Aufl., 1951); Spitzer L. Italienische Umgangssprache. Bonn; Leipzig, 1922; Beinhauer W. Spanische Umgangssprache. Berlin, 1922 (2 Aufl. Hamburg, 1958); Wunderlich H. Unsere Umgangssprache. Weimar, 1894. Споры вокруг понятия Umgangssprache освещены в названной книге Гофмана. В ином плане написана оригинально задуманная грамматика разговорного французского языка Фрея: Frei H. La grammaire des fautes. Paris, 1929. К ней примыкает капитальная грамматика разговорного румынского языка И. Иордана: Iordan I. Limba romînã actualã: o gramaticã a greºelilor. Bucureºti, 1947; см. также: Weithase I. Goethe als Sprecher und Sprecherzieher. Weimar, 1949.

2 Или стиля художественной литературы и стиля науки, научного изложения.

принцип классификации языковых стилей вообще. И все же различие между художественным и научным языковыми стилями несомненно.

Не только наука, но и искусство имеют своей целью познание окружающего нас мира, природы и человека. Имея в сущности единую цель, наука и искусство осуществляют ее разными средствами. Известно, что искусство — это своеобразное мышление в образах, тогда как наука познает действительность более аналитическими средствами. Для искусства, в частности и в особенности для художественной литературы, язык приобретает тем самым значение не только средства выражения, как для науки, но и материала, который особым образом осмысляется. Все это обусловливает и своеобразие того языкового стиля, которым оперируют наука в отличие от искусства и искусство в отличие от науки1.

Дело, конечно, не сводится к чисто количественным различиям, как иногда думают. Вопрос не только в том, что в языке художественной литературы образы и переносные значения встречаются чаще, чем в научном повествовании. Это лишь чисто внешние, к тому же совсем не обязательные различия (см. гл. I). Проблема заключается в том, какую функцию выполняет образность в стиле художественной литературы в отличие от стиля научного изложения.

Постараемся пояснить данное положение примером пушкинского понимания особенностей стиля художественной литературы.

Нет никакого сомнения, что в своей борьбе с вычурной манерой изложения Пушкин стремился опереться на простые и обычные слова. «Точность и краткость, — писал поэт, — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат»2. Через год, в 1823 г., в письме к Л.С. Пушкину, это же требование он распространяет и на поэзию, сожалея, что в стихах Дельвига недостает «единственной вещи — точности языка»3.

В цитированной статье 1822 г., требуя от прозы «мыслей и мыслей», поэт, хотя и прибавляет: «стихи дело другое», но тут же комментирует: «...впрочем, в них (стихах. — Р.Б.) не мешало

1Ср.: Степанов Г.В. О художественном и научном стилях речи // ВЯ. 1954.

№4. С. 91.

2 Пушкин А.С. Соч. Т. 11. С. 19.

3 Там же. Т. 13. С. 56.

бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится. С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется»1.

Еще более ярко эта же мысль была выражена Пушкиным в 1828 г. в знаменитом отрывке: «Прелесть нагой простоты так еще для нас непонятна, что даже и в прозе мы гоняемся за обветшалыми украшениями... поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем»2. А еще через три года Пушкин заметил: «Определяйте значение слов... и вы избавите свет от половины его заблуждений»3.

Как же понимал поэт особенности этого «языка мысли»? Выступая против шаблонных метафор и рифм, которые механически выражают «механические мысли» за автора, не давая ему возможности думать («Пламень неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудный и чудный, верный и лицемерный и проч.»4), Пушкин вместе с тем подчеркивает, что русскому народу свойствен «живописный способ выражаться»5. Поэт глубоко убежден, что настоящая образность языка рождается на основе точного слова, на основе слова с четко обрисованными смысловыми контурами. Незадолго до своей гибели, в 1836 г., рецензируя в «Современнике» стихи В. Теплякова, Пушкин выписывает такие строки поэта: «Тишина гробницы, громка, как дальний шум колесницы; стон, звучащий как плач души; слова, которые святее ропота волн...» и замечает: «все это не точно, фальшиво или просто ничего не значит»6.

Но Пушкин вместе с тем возмущен, что критик его «Онегина» восстает против таких точных и ясных метонимий и метафор, как «стакан шипит», «камин дышит», «ревнивое подозрение», «неверный лед». Неужели, замечает Пушкин, вместо «камин дышит» нужно говорить «пар идет из камина»?7 Неужели обязательно нужно сказать «Ребятишки катаются по льду», а не «Мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед»? Неужели

1 Там же. Т. 11. С. 19.

2 Там же. С. 344 и 73. Этот отрывок приводится по основному тексту и его вариантам.

3Пушкин о литературе. Подбор текстов Н.В. Богословского. Academia, 1934.

С.257.

4 Пушкин А.С. Соч. Т. 11. С. 263.

5 Там же. С. 34.

6 Там же. Т. 12. С. 84.

7 Там же. Т. 11. С. 146 и 71.

следует писать «поцелуй молодых и свежих уст», а не «младой и свежий поцелуй»?

Поэт отвергает такую образность, которая никак не углубляет представлений о действительности, об окружающих людях. Для чего прибавлять к слову дружба «сие священное чувство, коего благородный пламень и проч.»? Это прибавление не способствует ни углублению наших представлений о дружбе, ни выделению каких-то специфических и характерных для дружбы черт. Именно ввиду неспособности передать что-то характерное и особое, образность эта оказывается вялой, трафаретной, ненужной. Пушкин отвергает и такую образность, которая ведет мысль по неправильному пути. Поэтому «тишину гробницы» нужно признать «громкой, как дальний шум колесницы»? Разве это сравнение помогает глубже понять явления? Пушкин решительно отвечает на этот вопрос отрицательно и называет подобную образность неточной, ошибочной. Вместе с тем поэт стремится кратко сформулировать свое понимание проблемы образности в стиле художественного произведения.

«Веселые ребятишки катаются по льду» — это совсем не то же самое, что «Мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед». Сравнение этих предложений дает возможность выделить стиль художественной литературы. Мысль, выраженная в этих двух предложениях, одна и та же, но как неодинаково она выражена! В первом случае — простая житейская констатация, во втором — художественная литература.

Рассказывая о своих первых литературных начинаниях, Д.В. Григорович вспоминал, как наглядно показал ему молодой Ф.М. Достоевский, что значит словесное мастерство писателя. Достоевский одобрил очерк Григоровича «Петербургские шарманщики», «...хотя и не распространялся в излишних похвалах; ему не понравилось только одно выражение в главе “Публика шарманщика”». «У меня, — рассказывает Григорович, — было написано так: когда шарманка перестает играть, чиновник из окна бросает пятак, который падает к ногам шарманщика. — Не то, не то, — раздраженно заговорил вдруг Достоевский, — совсем не то! У тебя выходит слишком сухо: пятак упал к ногам... Надо было сказать: пятак упал на мостовую, звеня и подпрыгивая... Замечание это — помню очень хорошо — было для меня целым откровением. Да, действительно, звеня и подпрыгивая — выходит гораздо живописнее, дорисовывает движение...

Этих двух слов было для меня довольно, чтобы понять разницу

между сухим выражением и живым, художественно-литератур- ным приемом»1.

Подобно тому как разграничение разговорного и письменного языковых стилей проводится несмотря на их постоянное и непосредственное взаимодействие, так и разграничение научного и художественного стилей оказывается необходимым, хотя элементы художественного стиля могут глубоко проникать в языковую ткань научного стиля, точно так же как строгая научность изложения в ряде художественных текстов обнаруживается без особого труда. Стоит только вспомнить такое произведение, как «Война и мир» Л. Толстого.

Вместе с тем существенно подчеркнуть и другое, на что обычно не обращается должного внимания: взятые изолированно, те или иные признаки языковых стилей еще ни о чем не свидетельствуют. Вопрос заключается в том, какую функцию выполняет тот или иной признак в системе целостного языкового стиля.

Уже Пушкин, как мы видели, прекрасно понимал это: точность и ясность необходимы не только научному стилю, но и стилю художественному («мысли и мысли!»). В свою очередь, образность выражения часто проникает в самые «сухие» по теме научные сочинения. Проблема заключается, следовательно, в том, какое назначение приобретают отдельные признаки стиля (образность, точность и пр.) в его целостной системе в отличие от системы другого стиля.

Прислушаемся к интонации художественного стиля (отдельный признак!) в системе научного стиля. Классик русской физиологии и психологии XIX столетия И.М. Сеченов в «Рефлексах головного мозга» (1863 г.) пишет: «Всякий знает, что одно и то же внешнее влияние, действующее на те же самые чувствующие нервы, один раз дает человеку наслаждение, другой раз нет. Например, когда я голоден, запах кушанья для меня приятен; при сытости я к нему равнодушен, а при пресыщении он мне чуть не противен. Другой пример: живет человек в комнате, где мало света; войдет он в чужую, более светлую, — ему приятно; придет оттуда к себе — рефлекс принял другую физиономию; но стоит этому человеку посидеть в подвале — тогда и в свою комнату он войдет с радостным лицом. Подобные истории повторяются с ощущениями, дающими положительное или отрицательное восприятие, во всех сферах чувств. Что же за условие этих явлений и можно ли выразить его физиологическим

1 Григорович Д.В. Литературные воспоминания. Л., 1928. С. 131.

языком? Нельзя ли, во-первых, принять, что для каждого видоизменения ощущения существуют особые аппараты? Конечно, нет, потому что, имея, например, в виду случай влияния запаха кушанья на нос голодного или сытого, пришлось бы допустить только для него существование по крайней мере уже трех отдельных аппаратов: аппарата наслаждения, равнодушия и отвращения. То же самое пришлось бы сделать и относительно всех других запахов мира. Гораздо проще допустить, что характер ощущения видоизменяется с переменой физиологического состояния нервного центра»1.

Нельзя действительно не обратить внимания на широкое использование в этом отрывке элементов разных языковых стилей — художественного, научного, на особые интонации разговорной речи и т.д. Стоит только проанализировать примеры, взятые из самой жизни («живет человек в комнате»), вопросоответный характер построения многих рассуждений, эмоциональные восклицания («Конечно, нет!») и т.д.

Однако нельзя не заметить и другого (и это главное): все эти, казалось бы, разнородные элементы стиля направлены к единой цели, все они подчинены, как низшее высшему, стилю научного изложения, который по замыслу автора должен и отразить ошибочные умозаключения и убедить читателя в справедливости авторского заключения. Отсюда и замечание Сеченова о том, что все сравнения и наблюдения он хочет выразить «физиологическим языком», т.е. стилем научного изложения. Отсюда и строго логичная последовательность изложения и наличие в самом изложении некоторых терминов. Этим же определяется стройность конечного вывода («характер ощущения видоизменяется с переменой физиологического состояния нервного центра»).

Разумеется, все эти особенности научного стиля Сеченова тесно связаны с особенностями самой науки, которая требует логически последовательного и стройного изложения. Но в этом стиле есть и свои, чисто языковые особенности: развернутая система сочинительных и подчинительных союзов, своеобразие вводных слов (во-первых, во-вторых), наличие определенных терминов (физиологическое состояние, нервный центр, рефлекс) и т.д.

Конечно, сами по себе эти средства могут встретиться и в любом другом языковом стиле. Дело не в том, насколько те или иные стилистические средства языка «неповторимы». Таких

1 Сеченов И.М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947. С. 91.

2. Стиль художественной литературы и стиль научного изложения 495

«неповторимых» стилистических ресурсов в языке нет или почти нет. Проблема, однако, заключается в том, каковы функции выразительных средств языка в том или ином языковом стиле.

Подобно тому как точность в языке художественной литературы может преследовать совсем другую цель, чем точность в стиле научного изложения, подобно этому и художественность (образность) в разных стилях языка преследует разные цели. Сеченову образность стиля нужна для предварительной подготовки его основного научного тезиса. Пушкину образность выражения «мальчишек радостный народ коньками звучно режет лед» нужна уже для другой цели: для особого «виáдения» окружающего, для передачи шума и гама весело катающихся на льду мальчуганов.

Постараемся глубже разобраться, как «ведет себя» категория образности в разных языковых стилях.

Роман современного французского писателя Ж. Лаффита называется «Мы вернемся за подснежниками»1. Но метафорический смысл этого названия раскрывается в побочном эпизоде. Герою романа Рэймону случайно удается передать жене записку из тюрьмы. В двух–трех строках он стремится сообщить ей о самом главном. И вдруг в записке жена обнаружила заверения, что «этой весной они непременно будут срывать подснежники». Читатель узнает, что до войны Рэймону и его жене никак не удавалось полюбоваться весенней природой, супруги только мечтали о поездке за подснежниками. И вот в годы тягчайших испытаний, в годы фашистской оккупации, Рэймон пишет жене о подснежниках. Подснежники становятся символом веры в победу борцов Сопротивления.

Так, казалось бы, побочный эпизод превращается в центральный для всего произведения (вера в победу). Метафорический смысл слов «Мы вернемся за подснежниками» сливается с основным замыслом романа. Функция образности оказывается исключительно значительной в стиле художественного повествования. Стиль научного трактата обычно не допускает такого широкого и глубокого проникновения образности. Трудно представить себе научное сочинение по физике или математике, название которого основывалось бы на образности типа «Мы вернемся за подснежниками» (ср. также «Пиковая дама», «Ярмарка тщеславия» и пр.).

1 Точнее: «Мы вернемся срывать подснежники» («Nous retournerins cueillir les jonquilles»).

Вопрос, следовательно, заключается не столько в том, имеются ли элементы художественного стиля в разных языковых стилях (они, безусловно, имеются во многих стилях), сколько в том, какую функцию выполняют художественность и образность в неодинаковых языковых стилях.

Не подлежит сомнению, что функции эти столь же различны, сколь различны и функции точного слова, функции термина в неоднородных языковых стилях. Известно, что термины в научном стиле стремятся к однозначности, тогда как в стиле художественном они могут сохранять многозначность, приобретать переносное значение и т.д. Известно также и то, что общенародные слова в одном языковом стиле могут приобретать значение терминов («хрупкость», «усталость» и многие другие являются терминами в специальной технической литературе), тогда как в другом они этого значения не получают и сохраняются в своем «житейском» осмыслении.

Как и понятие образности, понятие точности в стиле художественной литературы должно рассматриваться строго исторически. Поясним это.

Известно, например, что П. Мериме (1803–1870) всегда ратовал за точность и лаконичность художественного повествования. В своей статье о Пушкине французский писатель особенно восхищался строгой простотой и динамичностью пушкинской прозы. И тем не менее, переводя «Пиковую даму» на французский язык, Мериме часто своеобразно «украшал» пушкинскую фразу.

У Пушкина: «Кареты одна за другой катились к освещенному подъезду». Мериме прибавляет «к великолепно освещенному фасаду» (une facade splendidement éclairée). Пушкин сообщает, что Лизавета Ивановна «...глядела вокруг себя, с нетерпением ожидая избавителя», Мериме присоединяет к этому: «...который разбил бы ее оковы» (pour briser ses chaînes). «Ровно в половине двенадцатого, — читаем в оригинале, — Герман ступил на графинино крыльцо... Швейцара не было, Герман взбежал по лестнице». Мериме не удерживается и вставляет в пушкинский текст восклицание: «О, счастье! Швейцара не было» (Oh, bonheur, point de suisse)1. Подобные примеры показывают, что точность художественной прозы Пушкин понимал иначе, чем Мериме. И это тем более интересно, что Мериме сам всю жизнь боролся за

1Пушкин. Временник пушкинской комиссии. Вып. 4–5. М.; Л., 1939.

С.344 и сл.