Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

путешественники Ганзелка и Зикмунд в своей интересной книге об Африке рассказали, что африканские кафры так запоминают овец, которые пасутся под их наблюдением, что мгновенно могут отобрать пятьдесят голов скота из огромной отары, причем каждая из этих пятидесяти овец кафру представляется со столь же ярко выраженными индивидуальными особенностями, как европейцу люди. Кафры усматривают оттенки и различия там, где не замечают их европейцы1. Таких примеров можно привести множество2.

Если «эволюционисты» не видели качественных изменений в истории развития мышления, то сторонники пралогичного мышления усматривали такую глубокую пропасть между мышлением первобытных и современных людей, какую не могло перешагнуть историческое развитие. Истории мышления тем самым не получалось. Возникали замкнутые звенья отдельных, не связанных между собой типов мышления.

Но нельзя сводить историю мышления к чисто эволюционному процессу, не знающему качественных преобразований. Но нельзя утверждать и обратное, не видя преемственности там, где она имелась и не могла не иметься.

Сказанное имеет прямое отношение к проблеме происхождения языка, так как его возникновение не отделимо от возникновения мышления. Языки первобытных племен точно так же связаны с языками последующих исторических эпох, как и мышление первобытных народов с мышлением народов более позднего времени.

При изучении происхождения речи встает еще одна большая и сложная проблема. Возник ли язык первоначально в одном месте, в одном человеческом коллективе, или с самого начала разные языки стали возникать одновременно? Проблема эта иначе формулируется так: моногенезис или полигенезис языка? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к данным истории первобытной культуры.

Согласно этим данным3, человек возник первоначально в одной, быть может, и довольно обширной области земного шара,

1См.: Ганзелка И., Зикмунд М. Африка грез и действительности / Рус. пер.

Т.III. М., 1956. С. 117–118.

2 В языках современных африканских негров или североамериканских индейцев уже нет ничего «первобытного». «Каждый из этих языков имеет уже сложившуюся форму и иногда тонкую и сложную грамматическую систему, относящуюся к тому или иному из многообразных типов речи» (Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков / Рус. пер. М., 1938. С. 81).

3 См., например: Косвен М.О. Очерки истории первобытной культуры. М., 1953. С. 12–13.

в сходных географических условиях. В противном случае пришлось бы допустить чудо. Трудно безоговорочно локализовать место возникновения человека. Можно лишь говорить о самом принципе моногенезиса.

Признание этого положения неизбежно приводит и к признанию моногенезиса языка. Современное многообразие языков является результатом последующего длительного развития. Сказанное не исключает, однако, того, что на сравнительно обширной области земного шара, на которой возник первоначально человек, одновременно мог образоваться целый ряд языков. Это тем более вероятно, что на той стадии развития человеческого общества отдельные языки объединяли, по-видимому, лишь небольшие группы людей. Тем самым моногенезис языка не исключает раннего многообразия языков мира (полигенезис).

Проблему происхождения языка часто связывают с вопросом о соотношении звуковой речи с так называемым «языком жестов».

Когда говорят о «языке жестов», то необходимо строго различать два плана — чисто исторический и синхронный (современное состояние языка). С исторической точки зрения нет оснований предполагать, что «язык жестов» некогда предшествовал звуковому языку, возник раньше этого последнего. Уже отмечалось, что язык с самого начала был связан с звуковой материей, что «отягощение» языка материей всегда выступало в виде звуков. Современные данные языков малоразвитых народов подтверждают, что нет такого народа, который не владел бы звуковой речью. Поэтому гипотеза Н.Я. Марра, согласно которой «язык жестов» (так называемая кинетическая речь) предшествовал звуковому языку, подверглась критике.

Другое дело, что у ряда народов, не получивших условий для благоприятного развития, экономически и культурно отсталых, «язык жестов» может играть более существенную роль в жизни общества, чем у развитых народов. Об этом свидетельствуют многочисленные исследователи1. Но и в этих случаях «язык жестов» лишь сосуществует со звуковым языком, а не предшествует ему.

Иную функцию выполняют жесты в устной речи современных народов, говорящих на языках, располагающих богатой письменностью, обширным словарем, строгими грамматиче-

1 См., в частности, большую главу о языке жестов в кн.: Wundt W. Völkerpsychologie. Bd I. Die Sprache. Erster Teil. 4 Aufl. Stuttgart, 1921. S. 143–257. Из поздних работ: Jóhannesson A. Gestural Origin of Language. Reykjavík; Oxford, 1952.

скими нормами. В подобных случаях жесты могут своеобразно сопровождать устную речь, подчеркивая одно, выделяя другое, обращая особое внимание слушателей на третье.

Лермонтов тонко заметил о своем Печорине, что последний «не размахивал руками — верный признак некоторой скрытности характера» («Максим Максимыч»), а Тургенев так передавал сцену объяснения Джеммы и Санина («Вешние воды», гл. XXIV): «Вы дрались сегодня на дуэли, — заговорила она с живостью и обернулась к нему... — И вы так спокойны! Стало быть, для вас не существует опасности. — Помилуйте! Я никакой опасности не подвергался. Все обошлось безобидно. Джемма повела пальцем направо и налево перед глазами... Итальянский жест. — Нет! Нет! Не говорите этого! Вы меня не обманете! Мне Пантелеоне все рассказал!» Здесь даже подчеркивается национальная специфика жеста. К. Федин рассказывает о большевике Кирилле Извекове, который в 1919 г. в Саратове выступал на митинге: «Он упрямо шагал под взглядами, приостанавливая себя на поворотах и — видимо, для прочности речи — изредка перерубая кулаком воздух»

(«Необыкновенное лето», гл. 37).

Любопытно, что, повествуя о событиях примерно тех же лет (1917 г. в Одессе), В. Катаев замечает: «Изредка он косо рубил перед собой кулаком — жест, без которого не обходился ни одни оратор-большевик того времени» («Зимний ветер», гл. 23). Можно говорить, следовательно, не только о национальной, но и о временнóй специфике жеста (жесты большевиков-ораторов эпохи революции).

Жесты, наконец, могут быть детерминированы определенной профессией. Вот что сообщает Ст. Цвейг в очерке о вдохновенном итальянском дирижере А. Тосканини: «Даже совершенно чуждый музыке человек мог угадать по жестам Тосканини, чего он хочет и требует, когда отбивает такт... Тосканини мог всем своим гибким телом пластически, зримо воссоздать рисунок идеального звучания»1.

Таким образом жесты приобретают специфику а) национальную, б) временнýю, в) профессиональную.

Они могут быть более наглядными и более отвлеченными. К первым относятся жесты указательные (вот около того дома —

указание рукой или даже пальцем) и изобразительные (витая лестница — круговое движение рукой). Ко вторым — жесты символические (палец, приложенный к губам, — символ молчания,

1 Цвейг Ст. Избранные произведения. М., 1957. С. 695.

покачивание головой — стыдно). Между этими основными типами жестов могут располагаться жесты «промежуточные», синтетические и т.д. Не подлежит сомнению вспомогательная и подсобная функция жестов по отношению к звуковой речи1.

Проблема происхождения языка трудная и сложная. Ее всестороннее освещение требует совместных усилий и разысканий психологов, философов, историков, этнографов и лингвистов. И все же эта проблема по преимуществу лингвистическая, так как при ее постановке делается попытка осветить возникновение того общественного явления, которое изучается наукой о языке2.

1 О языке жестов современных австралийцев см.: Народы Австралии и Океании. М., 1956. С. 94–96 (здесь же приводятся образцы жестов и их истолкование); Григорьев Н.В., Григорьева С.А., Крейдлин Г.Е. Словарь языка русских жестов. М., 2001.

2 Из литературы о происхождении языка см.: Спиркин А.Г. Происхождение сознания. М., 1960. С. 101–126; Леонтьев А.А. Возникновение и первоначальное развитие языка. М., 1963 (популярный отчет). Обзор (частично уже устаревший, но интересный исторически) различных взглядов по вопросу о происхождении языка (от античности до начала XX в.) можно найти в кн.: Погодин А.Л. Язык как творчество. Харьков, 1913. С. 364–554 (работа эта вышла в серии: Вопросы теории и психологии творчества. Т. IV. Харьков, 1913); Révész G. Ursprung und Vorgeschichte der Sprache. Bern, 1946. S. 3–25; Sommerfelt A. The Origin of Language (theories and hypotheses) // Cahiers d’histoire mondiale. 1955. N 4. P. 882–902; Universals of Language / Ed. by J. Greenberg. Massachusetts, 1963. P. 1–22; Assirelli O. La dottrina monogenistica di Alfredo Trombetti. Firenze, 1962. P. 360–390.

Глава V

ЯЗЫК

И

ЯЗЫКИ

1. Многообразие языков

Перед исследователем встает вопрос не только о том, как возник язык, но и о том, как развивались разные языки на протяжении их длительной истории.

Человек с определенного периода своего существования должен был столкнуться с тем, что не все люди говорят на одном и том же языке. Попадая по разным причинам в соседнее племя, он мог легко убедиться в том, что его языка здесь не понимают так же, как не способен был понять он сам звучащую вокруг него речь. Но в те отдаленные времена человеку сравнительно мало приходилось общаться с другими племенами, в силу этого подобные наблюдения он мог делать не так уж часто. Поэтому проблема многообразия языков возникает значительно позднее. Человеку долго казалось, что лишь тот язык, на котором говорит он сам, его родные и знакомые, все общество, где он бывает

исреди которого он живет и работает, является «естественным»

и«нормальным». Все же остальные языки, если уж и признать их реальное существование, являются «неестественными» и «варварскими».

Наивное представление о том, что только свой язык является «естественным», нашло свое выражение и в литературе различных народов. Все герои французского эпоса о Роланде (XI в.) говорят на французском языке, и неизвестному создателю этого эпоса, по-видимому, не приходило в голову, что французский посланник Ганелон, отправляющийся в стан вражеской армии сарацин, должен был объясняться не на своем языке, а на языке этих «неверных». Весь испанский колорит корнелевской трагедии «Сид» (1636 ) сводился к тому, что ее герои носили звучные испанские имена, хотя и изъяснялись на французском языке. Уже Данте помещает в девятый круг ада грешника за то, что по его вине «в мире стал не один язык», а много («Божественная комедия», 1, XXXI). Писатель осуждает великана за нарушение «единства языка», в которое он верит. Наивному сознанию еще долго будет казаться, что лишь «свой язык» может быть понятным.

Гоголь зло иронизировал над этим ощущением в «Женитьбе» (действ. I, явл. XVI):

Ан у ч к и н . А как, — позвольте еще вам сделать вопрос, — на каком языке изъясняются в Сицилии?

Ж е в а к и н . А натурально, все на французском.

Ан у ч к и н . И решительно все барышни говорят по-фран- цузски?

Ж е в а к и н . Все-с решительно. Вы даже, может быть, не поверите тому, что я вам доложу: мы жили тридцать четыре дня, и во все это время ни одного слова я не слыхал от них по-русски.

Ан у ч к и н . Ни одного слова?

Ж е в а к и н . Ни одного слова. Я не говорю уже о дворянах и прочих синьорах... но возьмите нарочно тамошнего простого мужика, который перетаскивает на шее всякую дрянь, попробуйте, скажите ему: «Дай, братец, хлеба» — не поймет, ей-Богу не поймет; а скажи по-французски: «dateci del pane» или: «portatle vino!» — поймет, и побежит, и точно принесет.

И в а н П а в л о в и ч . А любопытная, однако ж, как я вижу, должна быть земля эта Сицилия.

Комизм этой сцены многоплановый. Во-первых, он определяется тем, что Жевакин путает итальянский язык с французским, а его собеседник, допустив язык французский, уже никак не может понять того, что на этом последнем изъясняются не только все барышни, но и простой народ. Анучкину кажется, что если уж Сицилия такая странная страна, что там все барышни говорят по-французски, то простой народ во всяком случае должен говорить по-русски. Затем Жевакин, представления которого об иностранном не выходят за пределы французского языка, произносит две фразы по-итальянски, но считает, что говорит по-французски, и т.д. Самое же интересное здесь то, что согласно представлениям женихов Агафьи Тихоновны, если уже где и говорят по-французски, то говорят непременно «синьоры», тогда как «простой народ» во всех странах должен понимать русскую фразу «дай, братец, хлеба»1.

Чтобы понять «законность» другого, не родного языка, нужно находиться на известной ступени культурного развития.

1 Очень интересные материалы подобного рода собраны в исследовании: Алексеева М.П. Восприятие иностранных литератур и проблема иноязычия // Тр. юбилейной научной сессии ЛГУ. Сер. филологических наук. 1946. С. 179– 223. Комментарий к этому примеру из Гоголя см. также в кн.: Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. С. 464.

Когда в «Войне и мире» Л. Толстого французы и немцы, не знающие русского языка, все же говорят по-русски, художник находит средства намекнуть читателю о том, как это происходит. Толстой остро различает и противопоставляет разные языки в связи с различением и противопоставлением разных национальных характеров. Корнелевское понимание национального языкового колорита, сводившегося лишь к дифференциации собственных имен героев трагедии, совершенно непригодно для Толстого, у которого мы обнаруживаем тонкое историческое понимание различных эпох и вместе с тем столь же тонкое понимание проблемы многоязычия, проблемы разноязычия. И если Гоголь показывает, как некоторые его герои смешивают то, что столь очевидно различается в действительности, — это результат огромного несходства между умственным кругозором Жевакина, с одной стороны, и Андрея Болконского — с другой. Но только глубокое понимание проблемы многоязычия у самого Гоголя дало ему возможность показать «решение»

ееу Жевакина.

Хотя известное умение понять природу чужого языка наблю-

далось уже у многих выдающихся мыслителей Возрождения (введение в обиход нового языкового материала в связи с заморскими путешествиями в значительной степени способствовало этому), однако подлинный перелом в этом отношении происходит лишь в первой четверти XIX в. в связи с открытием срав- нительно-исторического метода в языкознании. Теперь самый факт многообразия языков мира не только признается аксиомой, но это языковое многообразие начинает подвергаться тщательному изучению. Правда, от признания самого факта многообразия языков до глубокого научного его объяснения дистанция оказалась очень большой. Но все же шаг вперед был сделан, и языки мира — в первую очередь так называемые индоевропейские языки — стали объектом научного изучения.

Признание факта многообразия языков, к сожалению, еще не означало признания равноправия всех языков мира. Между тем подобное равноправие языков, очевидно, не зависит от того, имеет ли язык длительную историческую традицию и богатую письменность или не имеет ни того, ни другого. Каждый язык по-своему интересен для науки о языке. В свою очередь эта последняя строит свои выводы на основе учета и тщательного изучения самых разнообразных языков человечества.

2. Классификация языков по их происхождению1.

Сравнительно-исторический метод в языкознании

Как известно, языки распределяются по так называемым языковым семьям, каждая из которых в свою очередь состоит из различных подгрупп, или ветвей, а эти последние — из отдельных языков2.

Наиболее известны большие языковые группы: индоевропейская, иранская, семито-хамитская, картвельская, урало-юкагир- ская, алтайская, японская и корейская, дравидийская, чукот- ско-камчатская, сино-тибетская, австроазиатская, папуасские, индейские языки и др. Под одним названием группы часто объединяется множество языков и диалектов. Их изучение ведет к дифференциации и разделению (например, языки Африки — см. Приложение).

Индоевропейские языки включают и отдельные языки (албанский, армянский, греческий), и большие, связанные непосредственным родством, языковые объединения (семьи). Таковы: славянская семья языков, индийская, романская, германская, кельтская, иранская, балтийская и др.

Славянская семья языков в свою очередь состоит из трех подгрупп; к восточнославянской подгруппе, или ветви, относятся языки: русский (число говорящих на этом языке превышает 110 миллионов человек), украинский (число говорящих — свыше 40 миллионов), белорусский (свыше 9 миллионов человек); к западнославянской подгруппе — языки: польский (около 30 миллионов человек), чешский и словацкий (число говорящих на этих двух языках составляет 14 миллионов человек) и др.; к южнославянской ветви — языки: болгарский (около 8 миллионов), сербско-хорватский (свыше 10 миллионов), словенский (свыше 1,5 миллионов человек) и др. Всего на славянских языках говорит свыше 225 миллионов человек3.

К индийским языкам относится язык сложенных в глубокой древности (во втором тысячелетии до н.э.) и записанных зна-

1 Или классификация генеалогическая, генетическая.

2 См.: Якубинский Л.П. Образование народностей и их языков // Вестник ЛГУ. 1947. № 1; см. также гл. III, с. 384,396.

3 Цифровые данные в этом разделе относятся к середине 60-х гг. XX в. Ср. их динамику (к концу XX в.) в Приложении.

чительно позднее гимнов «Ригведы». Язык этот называется ведийским, так как на нем были написаны различные «Веды» (сборники песнопений и иные ритуальные тексты). К древним индийским языкам относится и санскрит, на котором слагались такие эпические поэмы, как «Махабхарата» и «Рамаяна». Наиболее распространенным языком современной Индии и Пакистана является хиндустани. Он известен в двух литературных формах — хинди (государственный язык Индии) и урду (государственный язык Пакистана). В Индии широко распространен также язык бенгали и ряд других новоиндийских языков. В общей сложности на новоиндийских языках говорит около 260 миллионов человек1.

Германские языки распадаются на восточногерманские, западногерманские и скандинавские (или северогерманские). К наиболее известным германским языкам относятся: немецкий (число говорящих — около 75 миллионов человек), английский (число говорящих — свыше 150 миллионов человек, включая США и Канаду), шведский (около 8 миллионов человек), датский (4 миллиона человек), норвежский (3,5 миллиона), исландский (130 тысяч) и др. Из мертвых германских языков особое значение для сравнительно-исторического языкознания имеет язык готский, так как на нем сохранились древние памятники.

Романская семья тоже объединяет целый ряд языков: французский (число говорящих — около 50 миллионов), испанский (число говорящих — около 130 миллионов, включая Южную и Центральную Америку), итальянский (около 50 миллионов), португальский (свыше 80 миллионов, включая Бразилию), румынский (около 18 миллионов), каталанский (около 5 миллионов) и др. В общей сложности на романских языках говорит свыше 300 миллионов человек.

К иранским языкам относятся персидский, осетинский, таджикский и др. К языкам балтийским — прежде всего литовский и латышский. Особое положение в группе индоевропейских языков занимают такие языки, как греческий, армянский, албанский, а также сравнительно недавно обнаруженные в памятниках мертвые языки: неситский (или клинописный хеттский) и тохарские (кучанско-карашарские) языки.

Что касается языков неиндоевропейских, то среди них отметим сино-тибетские языки, к которым принадлежит и язык

1 Об индийских языках см.: Неру Д. Мое открытие Индии / Рус. пер. М., 1955. С. 174–175.