Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

впрочем, и науки последующих столетий, заключался в том, что тогда еще не существовало исторической точки зрения на различные общественные явления, в частности на язык.

Несмотря на эти серьезные недостатки, постановка вопроса о происхождении языка в античном мире сыграла немалую роль во всей дальнейшей истории изучения этой проблемы1.

Средние века не внесли ничего принципиально нового в освещение вопроса о происхождении языка. Он ставился лишь в той мере, в какой в борьбе двух основных философских направлений того времени — номинализма и реализма — возникала необходимость в нем разобраться.

Номиналисты признавали реальными одни единичные предметы и считали, что общим понятием ничего не соответствует в действительности. Реалисты, напротив того, исходили из предположения, что общие понятия — так называемые универсалии — существуют, но якобы независимо от отдельных вещей. С точки зрения номиналистов общие понятия — это фикции, ибо в действительности функционируют лишь единичные названия единичных предметов, с точки же зрения реалистов общие названия, как и общие понятия, бытуют самостоятельно. Хотя номиналисты и были материалистами, однако они крайне односторонне подходили к вопросу о соотношении общего и единичного в языке — единичных названий и общих понятий — и не учитывали, что общие понятия, исторически возникая из единичных названий, тем самым вовсе не являются фикцией. Реалисты же, совершенно обособляя общие понятия от единичных предметов, предлагали истолкование общих понятий, будто бы не зависимых от практического опыта человека.

Диалектика общего и отдельного была совершенно не понята как реалистами, так и номиналистами. Вопрос о происхождении языка превращался у представителей этих двух философских направлений средневековья в другой — в вопрос о происхождении общих названий. Еще больше, чем в эпоху античности, вопрос о происхождении языка в средние века смешивался с другими гносеологическими проблемами2.

1 В то время как проблема происхождения языка в древней Греции и древнем Риме много изучалась, мы до сих пор мало знаем о том, как она ставилась в древнем Китае и древней Индии. Между тем известно, что вопросом о происхождении языка интересовались мыслители этих стран.

2 См. некоторые материалы: Чудинов А. Очерки по истории языкознания. Развитие грамматических теорий в средние века. Воронеж, 1871; Robins R. Ancient and Mediaeval Grammatical Theory in Europe with Particular Reference to Modern Linguistic Doctrine. L., 1951. P. 5–25.

Интерес к проблеме происхождения языка значительно увеличивается в эпоху Возрождения. Характеризуя эту эпоху и ее новаторские тенденции, Энгельс подчеркивал, что «тогда не было почти ни одного крупного человека, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил бы на четырех или пяти языках, не блистал бы в нескольких областях творчества»1. Действительно, знание различных языков давало возможность философам того времени ввести известный элемент сравнения в постановку самого вопроса о происхождении языка. Если мыслители античной эпохи отгоняли от себя даже всякую мысль о возможности какого бы то ни было сравнения родного языка с языками «варварскими», то теперь положение начинает меняться: к рассмотрению проблемы происхождения языка привлекаются данные различных языков, и сама проблема расчленяется на две части — на вопрос о возникновении речи вообще и на вопрос о происхождении отдельных языков.

Это необходимое разделение проблемы, намеченное уже в эпоху Возрождения, будет, однако, окончательно проведено лишь

вXIX столетии.

СXVII–XVIII вв. вопросом о том, как человек научился говорить, начинают заниматься выдающиеся мыслители и писатели разных стран. Не прослеживая в дальнейшем различных теорий хронологически, остановимся лишь на наиболее известных построениях.

Одна из широко распространенных теорий происхождения языка, развивавшаяся по преимуществу в XVII–XIX вв., но имеющая своих сторонников и в настоящее время, — это так называемая звукоподражательная (ономатопоэтическая) теория. Согласно этой теории, как язык в целом, так и его отдельные слова представляют собой не что иное, как своеобразное звуковое подражание. Так, когда говорят что кошка мяукает, лягушка квакает, лошадь ржет и тому подобное, то в самих названиях этих глаголов (мяукать, квакать, ржать) звукоподражанием передают особенности данных действий. В глаголе мяукать как будто

бы слышится мяу-мяу, которое издает кошка. Соответственно воспринимается кваканье лягушки, ржанье лошади и т.п.2

Но сторонники звукоподражательной теории обычно очень широко истолковывали самый принцип звукового подражания.

1Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20.

С.346.

2 Sauvageot O. Portrait du vocabulaire. Paris, 1964.

Они не только усматривали его в таких бесспорных случаях, как мяукать или квакать, но и понимали его одновременно символически. Сами по себе звуки, как живые существа, наделялись способностью выражать различные чувства.

Так, уже поздний латинский писатель Августин (V в. н.э.) писал в своих «Началах диалектики», что название mel — «мед» «приятно ласкает слух», так как само это слово выражает «нечто сладкое», точно так же как слово acer — «острый, жесткий» соответствует и «неприятному вкусу и неприятному слуховому впечатлению»1.

Принципы звукоподражательной теории попытался обосновать в конце XVII и начале XVIII в. Лейбниц (1646–1716). Великий немецкий мыслитель рассуждал так: существуют языки производные, поздние, и существует язык первичный, «корневой», из которого образовались все последующие «производные языки». Возникновение «первичного языка» — это история того, как человек научился говорить, как возникла у человека речь; история же «производных языков» — это история возникновения отдельных языков. По мысли Лейбница, звукоподражание наблюдалось прежде всего в «корневом языке» и лишь в той мере, в какой «производные языки» развивали дальше основы корневого языка, они развивали вместе с тем и принципы звукоподражания. В той же мере, в какой производные языки отходили от корневого языка, их словопроизводство оказывалось все менее «естественно-звукоподражательным» и все более символическим2.

По сравнению с Августином Лейбниц не только ограничивает сферу действия звукоподражательного принципа на разных этапах развития языка, но и пытается обосновать причину этого ограничения. Звук l может, по Лейбницу, выражать и «нечто мягкое» (leben — «жить», lieben — «любить», liegen — «лежать» и пр.), и нечто совсем другое, ибо «нельзя утверждать, что одну и ту же связь можно установить повсюду, так как слова lion (лев), lynx (рысь), loup (волк) отнюдь не означают чего-то нежного. Здесь, быть может, обнаруживается связь с каким-нибудь другим качеством, а именно скоростью (Lauf), которая заставляет людей бояться и принуждает бежать... В силу различных обстоятельств и изменений большинство слов чрезвычайно

1 Эйкен Г. История и система средневекового миросозерцания / Рус. пер. 1907. С. 556.

2См.: Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме / Рус. пер. 1936. С. 245

исл.

преобразовалось и удалилось от своего первоначального произношения и значения»1.

Таким образом, в интерпретации Лейбница звукоподражательная теория несколько видоизменяется, выступает уже не в столь прямолинейном и наивном виде, как у Августина. Если даже и принять предположение о первоначальной «звукописи» слова, рассуждает Лейбниц, то в дальнейшей истории отдельных языков бóльшая часть слов настолько преобразилась и настолько удалилась от своих первоначальных источников, что в современных языках словá обычно уже не основываются на звукоподражании. Принимая звукоподражание как принцип происхождения языка, как принцип, на основе которого возник «дар речи» у человека, Лейбниц отвергает значение этого принципа для последующего развития языка.

Основной методологический недостаток звукоподражательной теории заключается в том, что ее сторонники рассматривают язык не как общественное, а как естественное (природное) явление. Язык — «дар природы», поэтому само его возникновение было обусловлено стремлением человека подражать звукам той самой природы, которая определяет язык вообще. В действительности язык является продуктом общества, поэтому звукоподражательная теория оказалась неверной уже в своих исходных положениях.

Явная несостоятельность звукоподражательной теории очевидна не только практически (количество слов типа мяукать — квакать в каждом языке обычно бывает ничтожно малым), но и теоретически (абстрактные понятия никак не могут быть выведены из «звукописи»). Тем не менее эта теория, хотя и с известными оговорками, все же до сих пор находит своих сторонников.

Так, например, швейцарский языковед Ш. Балли (1865–1947), уточняя и развивая некоторые положения Соссюра, стремился доказать, что область мотивированных слов (гл. I) в языке шире, чем предполагал Соссюр. Для доказательства данного положения Балли ссылался на звукоподражательные слова в разных языках. Подобного рода слова, по мнению исследователя, свидетельствуют о том, что в языке «не все произвольно». Так, Балли хочет ограничить сферу «немотивированных слов» языка за счет расширения сферы «природных слов», образованных в процессе подражания звукам природы2.

1 Там же. С. 247.

2 См.: Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка / Рус. пер. М., 1955. С. 146.

Еще дальше в этом направлении идет французский лингвист М. Граммон (1866–1946), который всю вторую половину своей интересной книги о стихе посвящает тому, как звуки своей «живописью передают идею». По его мнению, все это очень напоминает времена, когда человек, овладевая речью, звуками подражал явлениям природы1.

Когда говорят о звукоподражании, то следует строго отделять звукоподражательные элементы в языке от звукоподражания в поэзии. Роль первых ничтожна, роль вторых сравнительно велика.

Между тем, как показывают книга Граммона и другие исследования о стихе, различие это далеко не всегда проводится и еще меньше практически соблюдается. Оценка звукоподражательных элементов в языке уже дана была выше. Несколько иную функцию имеют звуки в поэзии. Здесь звуки не только способ существования языка, но и средство, приобретающее большую эстетическую функцию. Наряду со словами звуки особо подбираются и особо «расставляются». Отсюда звукопись в поэзии, о которой писали многие выдающиеся поэты.

По свидетельству Маяковского2, его известное стихотворение «Сергею Есенину» представлялось поэту сначала в виде своеобразного ряда организованных звуков:

та-ра-ра (ра-ра) ра, ра-ра, ра (ра-ра)...

«Потом выясняются слова»:

Вы ушли ра-ра-ра-ра-ра в мир иной3.

Было бы легко привести аналогичные суждения других выдающихся поэтов, подтверждающие то же4. И это понятно. Стих, передавая мысли и чувства пишущего, передает их, однако, не совсем так, как речь «обыкновенная».

Эта «необыкновенность» стиха определяется рядом факторов,

вчастности и только что подчеркнутой эстетической функцией

1 Grammont M. Le vers français, ses moyens d’expression, son harmonie. 3 éd.

Paris, 1923. P. 236–309.

2 См.: Маяковский В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1951. С. 232.

3 Наряду со звуками велика функция ритма, организующего стих.

4 В несколько утрированной форме об этом много писал В. Брюсов (см., например, его кн.: Брюсов В. Мой Пушкин. М., 1929. С. 230). Более прав был М. Горький, когда в письме к Б. Пастернаку еще в 1927 г. тонко заметил: «Фонетика — это еще не музыка» (Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 301). Разнообразные мнения по этому вопросу крупных поэтов многих стран мира собраны в восьмой и десятой главах кн.: Nypor K. Das Leben der Wörter. Leipzig, 1923.

звуков. Звукоподражательная теория в поэзии по существу перестает быть чисто звукоподражательной в том смысле, в каком она применялась к возникновению речи. Поэты не только подражают звукам природы, но и внимательно прислушиваются к звукам уже готового, созданного и подчас очень развитого языка. Разумеется, и в поэзии решающая роль принадлежит смысловым элементам языка, однако не следует забывать и об эстетической функции звуков.

Итак, звукоподражание в поэзии нельзя связывать с звукоподражательной теорией происхождения языка. Теории эти различны по своему характеру и еще больше по тому материалу, на основе которого они вырастают.

Наряду с теорией звукоподражания широкое распространение в XVIII–XX вв. получила теория так называемого эмоционального происхождения языка. Ж.-Ж. Руссо (1712–1778) в трактате о происхождении языков писал, что «страсти вызвали первые звуки голоса» и что «язык первых людей был не языком геометров, как обычно думают, а языком поэтов». «Первые языки, — утверждал Руссо, — были певучими и страстными, и лишь впоследствии они сделались простыми и методическими»1.

У Руссо получалось так, будто «первые языки» были гораздо богаче последующих. В их лексике имелось множество синонимов, множество параллельных форм для выражения «богатства души» первобытного человека. Согласно общей концепции Руссо, «цивилизация испортила человека». «Природа сделала человека хорошим, цивилизация погубила его»2. Вот почему и язык, по мысли Руссо, испортился и из более богатого, эмоционального и непосредственного сделался «сухим, рассудочным и методическим». Но если у Руссо это убеждение было окрашено в тона революционного протеста против феодальных порядков (отсюда призыв «назад к природе» и к «природному первобытному языку»), то у некоторых философов и лингвистов XIX и XX вв. оно превратилось в ошибочную доктрину регресса языка в ходе всякого исторического развития3.

1935. С. 60). Как это ни странно, такой выдающийся мыслитель, как Гегель, разделял широко распространенную в первой половине XIX в. наивную концепцию, согласно которой развитие языка происходило в доистории, а затем (в исторический период) наступило «падение языка». Эта концепция известна под названием двух периодов развития языка.

«Эмоциональная теория» Руссо получила своеобразное развитие в XIX–XX вв. и стала называться теорией междометий, теорией происхождения языка из междометий.

Один из защитников этой теории русский лингвист Д.Н. Кудрявский (1867–1920) считал, что междометия были своеобразными «первыми словами» человека. Междометия являлись наиболее «напряженными» эмоциональными словами, в которые первобытный человек вкладывал различные значение в зависимости от той или иной ситуации. По мнению Кудрявского, в междометиях звук и значение еще были соединены неразрывно. Впоследствии, по мере превращения междометий в слова, звук

изначения разошлись, причем этот переход междометий в слова и был связан с возникновение членораздельной речи. Пока между звуком и значением существовала «естественная связь», междометия не могли превратиться в слова. По мере же того, однако, как первоначальная, «естественная» связь между звуком и значением стала расшатываться (по мнению Кудрявского, она была очень несовершенной), междометия, осуществлявшие эту связь, стали в таком количестве уже ненужными. Тогда междометия перешли в различные категории слов, образовав части речи. Так, своеобразно соединяя звукоподражательную

теорию с теорией эмоциональных выкриков, Кудрявский трансформировал их в теорию междометий1.

Эта теория оказалась далекой от материалистического истолкования происхождения языка, ибо здесь не было ни понимания языка как «практического реального сознания», ни понимания роли труда в процессе образования языка, этого важнейшего средства человеческого общения.

Всвоем «Трактате об ощущениях» философ-материалист Кондильяк (1715–1780) утверждал, что единственным источником нашего познания являются ощущения. Память, интеллект

иязык — все это своеобразные разновидности наших ощущений. Хотя Кондильяк и стоял на позициях механистического материализма, односторонне сводя все многообразие духовной деятельности человека к простейшим ощущениям, однако им была дана попытка материалистического истолкования происхождения языка из ощущений. Материалистическую концепцию происхождения языка из ощущений, из потребности в общении самостоятельно развивал в своих философских сочинениях и

1 См.: Кудрявский Д. О происхождении языка // Русская мысль. 1912. VII. С. 131.

Радищев, в особенности в трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии»1.

Происхождение языка несколько иначе понимал видный немецкий мыслитель и писатель второй половины XVIII в. Гердер (1744–1803). В 1772 г. он публикует специальное сочинение — «О происхождении языка», в котором стремится уточнить и расширить доктрину Кондильяка. Гердеру казалось, что Кондильяк слишком сузил «основу первобытной речи». Не только в процессе общения с другими людьми, но и в процессе «самовыражения» формируется язык. Гердер один из первых попытался подойти к языку с исторической точки зрения. И хотя историческая концепция языка возникает в науке несколько позднее, в 10– 20-х гг. следующего, XIX в., все же элементы историзма обнаруживаются уже у Гердера и у Руссо.

По мысли Гердера, язык является «летописью движения человеческого духа», он тесными узами связан с мышлением. Заслуга Гердера в том, что он стал развивать идею обоюдной зависимости языка и мышления. Язык может воздействовать на мышление, убыстрять или замедлять его развитие. И хотя терминология Гердера еще непоследовательна и противоречива, мысли писателя оказались важными и прогрессивными для того времени. Впоследствии тезис об активном воздействии языка на мышление и — шире — на всю культуру народа был развит замечательным лингвистом В. Гумбольдтом (1765–1835)2.

Чтобы реальнее представить себе, как мог впервые возникнуть язык, лингвисты XIX и XX вв. стали все чаще и чаще обращаться к языку детей, к языкам так называемых нецивилизованных народов и, наконец, к историческим фактам индоевропейских языков.

Привлекая данные языка детей к решению проблемы происхождения языка, лингвисты несколько упрощали вопрос и рассуждали так: онтогенез (развитие отдельного существа) повторяет филогенез (развитие рода). Ребенок, усваивая язык, будто бы проходит в своем развитии все те этапы, которые некогда прошло человечество от первых выкриков до современной высокоразвитой речи. Но аналогия между языком ребенка и языком первобытного человека оказывается шаткой и по существу своему неправомерной. Ребенок растет в языковой среде, слы-

1 См.: Радищев А.Н. Избранные философские сочинения. М., 1949. С. 273 и сл. 2 Первая часть трактата Гердера о происхождении языка была переведена на русский язык и опубликована в издании: Гердер И.Г. Избр. соч. / Сост., вступ.

статья и примечания В.М. Жирмунского. М.; Л., 1959. С. 133–156.

шит речь взрослых, которую он усваивает. Напротив того, человек на заре своего развития никакой готовой речи не слышал, поэтому овладение речью здесь протекало совсем иначе.

Все же изучение детской речи представляет бесспорный интерес для лингвиста. Чтó сначала начинают понимать дети, какиáе элементы словаря оказываются им доступными, кáк протекает процесс осмысления грамматики и ее норм, артикуляция каких звуков речи вызывает у них затруднения? Эти и подобные им вопросы, сами по себе важные и интересные, непосредственного отношения к проблеме происхождения языка, однако, не имеют. Поэтому детской речью филологи и психологи все чаще начинают заниматься как самостоятельной проблемой1.

Более важны для проблемы происхождения языка данные тех современных языков, которые в силу тех или иных исторических причин не получили благоприятных условий для своего развития. Эти исторически менее развитые языки сохраняют в своем словаре и грамматическом строе много более старых черт, чем языки индоевропейские. Привлекая, в частности, языки австралийских, американских и африканских племен и народностей, исследователи стремятся установить общие закономерности развития языков в более древнюю эпоху, закономерности развития бесписьменных языков. Однако, рассматривая материал этих языков, нельзя забывать, что сами они уже прошли длительный и сложный путь развития, и часто принципиально отличаются от языков «первобытных».

Наконец, третий источник суждений о «первобытном языке» — наличие отдельных архаических слов, архаических значений и старинных грамматических конструкций в новых высокоразвитых языках. Таковы, например, супплетивные образования в грамматике (с. 322 и сл.), в известных случаях преобладание конкретных значений над абстрактными и т.д. Но, ставя вопрос об источнике этих явлений в новых языках, нельзя сводить их к «первобытному языку», ибо между последним и древнейшими из подобных образований в современных языках лежит огромный промежуток времени, исчисляемый многими тысячами лет. Конечно, старые явления в новых языках представляют известный интерес и для проблемы происхождения языка, однако

1 О детской речи см. широко известную отличную кн.: Чуковский К. От двух до пяти. 13-е изд. М., 1958 (имеются и более поздние издания); см. также работу французского психолога: Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка / Рус. пер. М., 1932 (особенно с. 231–266); Гвоздев А.Н. Формирование у ребенка грамматического строя русского языка. Ч. 2. М., 1949.

исследователь должен очень трезво оценивать их значение и не смешивать позднейшие факты с более древними, уходящими в доисторию.

В новейшее время интерес к проблеме происхождения языка не ослабевает, о чем свидетельствуют многочисленные работы, посвященные данной проблеме. Авторами этих работ являются преимущественно псхиологи.

3. Историческое освещение вопроса

Уже в ранней совместной работе, в «Немецкой идеологии» (1846), Маркс и Энгельс писали: «На “духе” с самого начала лежит проклятие — быть “отягощенным” материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков, — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей, и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми. Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; животное не “относится” ни к чему и вообще не “относится”; для животного его отношение к другим не существует как отношение. Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»1.

В этих положениях подчеркнуто, что: 1) сознание и язык не только возникают одновременно, но и не мыслимы друг без друга; 2) язык есть практическое действительное сознание; 3) язык возник из потребности людей в общении.

Следовательно, уже здесь не только дано определение языка, но и обрисовано, как возник язык и какова его важнейшая функция. Так как «дух», т.е. сознание, выступает с самого начала в определенном материальном обличье языка, то проблема происхождения языка неразрывно связана с проблемой происхождения сознания.

На большом конкретном материале, заключенном в книге «Немецкая идеология», Маркс и Энгельс показали, что означает связь языка и мышления в процессе их происхождения. Язык формировался у человека по мере того, как возникала потребность что-то сказать другим. Потребность же сказать, в свою очередь, сти-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 29.