Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

Итак, словосочетание и предложение соотносительны, но не тождественны. Как и предложение, словосочетание является исторической категорией, развивающейся в связи с движением самого языка. История отдельных языков дает возможность проследить, как формируются те или иные словосочетания или как становятся ненужными или малоупотребительными другие.

В современном русском языке железная дорога является широко распространеным именным словосочетанием. Но можно проследить по литературным памятникам XIX столетия, как постепенно оно складывалось. Не подлежит сомнению, что подобное словосочетание вызвали к жизни условия материальной жизни общества и рост техники. В романе А. Писемского «Тысяча душ» (ч. 3, гл. 2) происходит такой разговор между редактором журнала и главным героем Калиновичем. Редактор спрашивает у приехавшего в Петербург Калиновича:

—Вы ведь, однако, через Москву ехали?

—Через Москву.

—По железной?

—По железной.

—И скажете, хорошо? — продолжал редактор.

—Хорошо-с, — отвечал Калинович.

По железной, т.е. «по железной дороге», поездом. Словосочетание железная дорога еще не установилось, еще не стало общераспространенным в середине XIX в.1 В разные эпохи жизни языка складываются различные словосочетания. Так, в наше время возникли такие словосочетания, как вахта мира, дружба народов, герой труда и многие другие. Сравнительно новое словосочетание воздушный десант могло возникнуть только тогда, когда у прилагательного воздушный наряду со старыми значениями («находящийся или происходящий в воздухе»; «легкий, невесомый») возникло и новое — «относящийся к авиации».

Иногда одни словосочетания вытесняют другие. Теперь обычно говорят взять такси, хотя некогда бытовало словосо-

1 Нечто подобное произошло и во французском. Современное устойчивое словосочетание chemin de fer — «железная дорога» (букв. «дорога железа») сформировалось не сразу. До этого говорили chemin à locomotive — «дорога для локомотива», chemin à vapeur — «паровая дорога», chemin à orniиres — «двухколейная дорога». То, что в одном языке передается с помощью словосочетания, в другом может выражаться словом. Русскому словосочетанию железная дорога в украинском соответствует одно слово — залiзниця (ср. русский разговорный историзм чугунка), а русскому одному слову путеукладчик украинское словосочетание — укладач колiï.

четание нанимать извозчика (и реже взять извозчика — наблюдение С.И. Ожегова).

Чем менее словосочетание оказывается свободным, тем более оно удаляется из сферы синтаксиса и приближается к сфере лексики. Граница этого движения — идиома, которая оказывается уже полностью в области лексики. И это понятно, так как идиома воспринимается не отдельными своими частями, а целостным смыслом, как и слово.

Поэтому идиомы, как например с глазу на глаз или спустя рукава, рассматриваются обычно не в разделе о словосочетаниях, а в разделе о слове. Идиомы не могут иметь главных или опорных слов, которые обнаруживаются во всех свободных словосочетаниях. В словосочетаниях типа изучать язык, изучать литературу, изучать математику опорным или главным словом является глагол изучать.

Словосочетания типа железная дорога в современном языке становятся уже несвободными. Они не распадаются на отдельные части (железная + дорога), имеют целостное значение, а потому и не вступают в соотносительные ряды (в языке нет параллельных и аналогичных по смыслу словосочетаний типа «деревянная дорога» или «чугунная дорога»). Словосочетания типа железная дорога оказываются на границе между явлениями лексическими (несвободные или связанные словосочетания) и явлениями синтаксическими (свободные словосочетания). Более того, подобные словосочетания уже заметно тяготеют к лексике.

Границы между этими двумя группами, очень существенные сами по себе, исторически подвижны и изменчивы. Свободные словосочетания в одну историческую эпоху могут оказаться несвободными в другую (т.е. лексикализоваться). Теоретически возможен и обратный путь — делексикализация устойчивых словосочетаний, хотя практически подобные явления в различных языках встречаются значительно реже, чем противоположные факты лексикализации словосочетаний. Задача исследователя заключается в том, чтобы определить непосредственные причины подобного рода процессов в тех или иных языках.

Свободные словосочетания и предложения, их типы и структура и составляют объекты синтаксиса, являются предметом синтаксических исследований.

* * *

Предложение — такая же историческая категория, как и словосочетание.

Даже не выходя за пределы одного языка, можно проследить, как на протяжении веков исторически менялась структура предложения. В древнерусском языке, как, впрочем, и во многих других родственных языках, синтаксическое сочинение (паратаксис) преобладало над подчинением (гипотаксисом). И это понятно, если принять во внимание развитие мышления от простого соположения мыслей к выражению более сложных причинных, временных, условных, следственных, противительных, разделительных и тому подобных связей и отношений.

Тогда Игорь възр на свтлое солнце и вид отъ него тьмою вся своя воя прикрыты («Слово о полку Игореве»). — «Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидал, что от него тьмою все его воины покрыты». В древнем памятнике подчинительное что отсутствует и все предложение приобретает сочинительный характер.

«И пошел, и увидел, и сказал» — такие предложения часто встречаются в древних языках. Части предложения здесь как бы нанизываются друг на друга, образуя своеобразную цепочку, отдельные звенья которой сохраняют известную независимость и легко поддаются перегруппировке1. Напротив того, в подчинительном предложении более точно обозначены все логические связи внутри него, отдельные части предложения оказываются более связанными между собой, чем в сочинительном построении.

Сочинительные (паратаксические) конструкции были широко распространены во многих древних индоевропейских языках. Не только в архаической, но даже и в классической латыни еще не была выработана достаточно четкая перспектива в синтаксических отношениях внутри предложения. Очень часто встречаются предложения типа Socrates laetus venenum hausit — букв. «Сократ радостный выпил яд» (а не «радостно» или «с радостью», как мы бы сказали теперь); adulescens didici — «юноша я научился», т.е. «будучи юношей, я научился», или «в юности я научился» (предложение строится по типу «нанизывания»: юноша + я научился); orator suavis est voce — «оратор приятен голосом», т.е. «голос оратора приятен» и т.д.2

1 О «нанизывании» в древнерусском языке см.: Истрина Е.С. Синтаксические явления синодального списка 1-й Новгородской летописи. Пг., 1923. С. 197– 199. Аналогичные явления в других древних индоевропейских языках: Havers W. Handbuch der erklärenden Syntax. Heidelberg, 1931. S. 45 (так называемый «стиль и... и» — und-und Stil).

2 Norden E. Antike Kunstprosa. 1898. S. 166; Тронский И.М. Очерки из истории латинского языка. М., 1953. С. 134.

Мейе считал, что «примыкание» как способ выражения грамматических связей между частями предложения наиболее характерно для синтаксиса древних индоевропейских языков1.

Историческое развитие предложения показывает, как люди научились выражать сложные связи между предметами реального мира. На более древнем этапе развития своего мышления человек передавал эти связи и отношения во многом иначе, чем теперь. На древнеиндийском языке (санскрите) писали, например (в букв. переводе на русский): убит ногами слонами в смысле «убит ногами слонов» или схвачен хоботом слоном в смысле «схвачен хоботом слона» и т.д.2 Однопадежный ряд старого языка — слонами и ногами — свидетельствует о том, что язык и мышление тогда еще очень своеобразно передавали отношение части и целого. Ход мысли в старом предложении схематически можно изобразить так:

слонами

óáèò

ногами

Получалось как бы два акта мысли: убит слонами — убит ногами, тогда как непосредственное отношение между «слонами» и «ногами» оставалось недостаточно выраженным. Сказав убит слонами, человек как бы вновь возвращался к исходной точке и повторял: убит ногами. Ход мысли в предложении нового языка уже иной:

óáèò ногами

слонами

Здесь мысль уже лучше справляется с трудностями выражения понятий части и целого, и все предложение оказывается внутренне гораздо более связанным, чем предложение

1 См.: Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков / Рус. пер. М., 1938. С. 363; см. также: Фридрих И. Краткая грамматика хеттского языка / Рус. пер. М., 1952. С. 128.

2 См.: Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Т. III. С. 209. Примеры эти заимствованы из «Ригведы» — памятника древнеиндийской литературы, написанного на санскрите. Гимны Ригведы были созданы в эпоху разложения родового строя, хотя точное время их возникновения неизвестно.

старинное, легко распадавшееся на две относительно самостоятельные части.

Конечно, древнему человеку уже было вполне ясно различие между всем предметом и его частью. Но это различие он передавал еще очень своеобразно. Отношение между частью и целым оказывалось выраженным в конце концов и в рассмотренном предложении древнего языка, но это выражение строилось на двойном движении мысли, которое впоследствии было устранено как ненужное. Следовательно, здесь можно говорить о своеобразии выражения части и целого в разные эпохи развития родственных языков. Существенные элементы структуры предложения меняются в процессе исторического развития самого предложения. В предложении все больше развивается синтаксическая и логическая перспектива. Предложение убит ногами слонов оказывается более «перспективным», логически и грамматически более емким, чем одноплоскостное убит ногами слонами.

Развитие перспективы в синтаксических отношениях внутри предложения можно сравнить с развитием перспективы в живописи.

Известно, что древние мастера еще не умели передавать перспективы на своих полотнах. Изображение получалось статичным, одноплоскостным. Очень важное нововведение, осуществленное замечательным итальянским архитектором и художником Брунеллески (1377–1446), заключалось в том, что он один из первых показал значение перспективы и живописи. Впоследствии, в самом конце XV столетия, Леонардо да Винчи в своем «Трактате о живописи» (1498) попытался теоретически обобщить значение этого открытия. «Самым главным в живописи, — писал он, — является то, что тела, ею изображенные, кажутся рельефными, а фоны, их окружающие, со своими удалениями кажутся уходящими в глубь стены... Первое намерение живописца — сделать так, чтобы плоская поверхность показывала тело рельефным и отделяющимся от этой плоскости, и тот, кто в этом искусстве наиболее превосходит других, заслуживает наибольшей похвалы...»1

Разумеется, аналогию между развитием перспективы в живописи и развитием перспективы в синтаксических отношениях внутри предложения ни в коем случае нельзя понимать как

1 Леонардо да Винчи. Избранные произведения / Рус. пер. Т. II. Academia, 1935. С. 110–111. О перспективе в живописи в связи с историей научного изучения природы в эпоху Возрождения см.: Бернал Дж. Наука в истории общества / Рус. пер. М., 1946. С. 213.

буквальное сближение. Качественно и предметно это совсем различные явления. И все же аналогия эта представляет известный исторический интерес, хотя в разных языках перспектива в синтаксических отношениях формируется в самые различные эпохи.

То, что на древних этапах развития индоевропейских языков выражалось простым соположением предложений или простым нанизыванием их друг на друга при помощи простейших сочинительных союзов по типу «и пошел, и увидел, и сказал», то на последующих этапах их развития начинает передаваться при помощи сложной системы самых разнообразных сочинительных и подчинительных союзов, которые обнаруживают более сложные логические связи и отношения.

Эти многообразные союзы (так как, ибо, чтобы, вследствие, по причине, если, если бы, несмотря и др.) создаются в результате потребностей развивающегося мышления, которое перестает довольствоваться старыми способами выражения и требует все более четкой, тонкой и многообразной передачи всех оттенков зависимости одной мысли от другой, одной части предложения или всего предложения в целом от других его частей или других предложений.

Всвою очередь сами союзы, возникшие в результате развития мышления человека, начинают воздействовать на дальнейшее развитие мышления, как бы ускоряют наряду с другими причинами его последующий рост.

Вистории языка, однако, развитие от простого соположения предложений к сложному логическому и грамматическому подчинению — это не прямой путь, а движение по спирали, с подъемами, падениями и вновь еще более высокими подъемами. Сначала в языке создается целое множество подчинительных и сочинительных союзов, мышление не сразу приводит их в строгий порядок, и только по мере все более активного его воздействия на язык и длительной языковой практики возникает строго дифференцированная система союзных отношений. В связи с этим и бессоюзное подчинение на этом более позднем этапе развития языков приобретает уже не характер простого соположения, как в древний период, а свидетельствует о высоком развитии мышления, о возможностях тонко и разнообразно передавать оттенки мысли, зависимость одной части предложения от другой.

Так, по-русски можно сказать: Будучи сознательным человеком, он работает прекрасно. Здесь грамматическое подчинение выражается без всяких союзов. В свою очередь и союзы в сложном

предложении теперь уже выступают как невидимые скрепы предложения, цементирующие отдельные элементы в одно органическое целое («Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить». Лермонтов. Тамань). На древних же этапах развития языка союзы, по образному выражению Ломоносова, являлись иногда еще «гвоздями», которые то и дело «торчали» в различных местах предложения, еще недостаточно скрепляли его, недостаточно органически связывали части в единое целое.

«Союзы, — писал Ломоносов, — ничто иное суть, как средства, которыми идеи соединяются, и так подобны они гвоздям или клею, которыми части какой махины сплочены или склеены бывают. И как те махины, в которых меньше клею и гвоздей видно, весьма лучший вид имеют, нежели те, в которых спаев и склеек много, так и слово важнее и великолепнее бывает, чем в нем союзов меньше»1.

Так подтверждается положение о том, что, двигаясь от сочинения к подчинению и формируя сложную систему подчинительных союзов, язык в известный момент своего развития как бы «перегибает палку», начинает злоупотреблять всевозможными «скрепами». Это злоупотребление — результат еще недостаточного умения, недостаточного совершенства грамматической системы.

В XVII в. у Гр. Котошихина, например, в его сочинении «О России в царствование Алексея Михайловича» встречаем такие построения: «о гонцhх о приниманьи», т.е. «о приеме гонцов»; «к честному мужу, к богатому дому», т.е. «к честному мужу богатого дома» и т.д. Повторяются и самостоятельные слова там, где это повторение кажется теперь совершенно ненужным (например, после который): «Они к тому дни, который день у него будет радость». Аналогичное явление наблюдается не только в славянских, но и в романских, германских и других индоевропейских языках.

Таким образом, бессоюзные предложения современного языка уже качественно отличаются от бессоюзных предложений старого русского языка. В языке вырабатываются различные средства выражения зависимости одной мысли от другой, одной части предложения от другой. Теперь бессоюзные сочетания вместе с союзными стоят в одном ряду общих языковых средств. Не так (как мы видели) было в старом русском языке.

1 Ломоносов М.В. Риторика. Ч. III. Гл. 6. § 325. Ср.: Коротаева Э.И. Союзное подчинение в русском литературном языке XVII века. М.; Л., 1964. С. 198–236.

Движение от синтаксического сочинения к подчинению обусловлено общим развитием мышления, стремлением человека все более полно и всесторонне выразить многообразие своих мыслей. В свою очередь увеличивающиеся сила и многообразие мышления в конце концов были предопределены увеличивающимся многообразием самой практики человека, углублением познания окружающего мира.

Некоторые лингвисты стали утверждать, что понятия сочинения (паратаксиса) и подчинения (гипотаксиса) целиком относятся к логике, а не к грамматике. При этом они ссылаются на то, что разграничение паратаксиса и гипотаксиса невозможно провести, если не учитывать логических категорий мышления. Разумеется, паратаксис и гипотаксис опираются на логику и как бы освещаются ее прожектором. Но это не мешает им оставаться лингвистическими категориями. Лишь тем филологам, которые не учитывают постоянного и глубокого взаимодействия логики и грамматики, паратаксис и гипотаксис представляются нелингвистическими категориями.

Такая концепция, конечно, ошибочна. Подобно тому как части речи (существительные, прилагательные, глаголы и некоторые другие), взаимодействуя с логическими категориями субстанции, качества, отношения, действия, состояния, не утрачивают своего грамматического назначения, так и паратаксис и гипотаксис, вырастая из логического разграничения соположения и подчинения элементов высказывания, не теряют специфики своего числа языкового выражения (не случайно развитые языки обычно располагают грамматическими средствами передачи паратаксиса и гипотаксиса).

Другой вопрос — широкое бытование в языках мира построений смешанных типов — сочинительно-подчинительных и под- чинительно-сочинительных. Они безусловно осложняют принцип прямолинейного противопоставления по двум основаниям (так называемое бинарное противопоставление). Но нарушение «чистой бинарности» вовсе не снимает самого противопоставления, которое в языковой реальности оказывается лишь более сложным, более многоплановым1.

В результате длительного исторического развития в русском языке выработалась стройная система сочинительных и подчинительных связей.

1 Любопытно, что нападки на понятия паратаксиса и гипотаксиса совершались уже в 20-е гг. Атаки проводили сторонники чисто формального осмысления грамматики. Им хорошо ответил А.М. Пешковский в специальной работе, ныне перепечатанной в кн.: Пешковский А.М. Избранные труды. М., 1959. С. 131–146.

«Мужчина могучий, с большой, колечками, бородой, сильно тронутой проседью, в плотной шапке черноватых, по-цыгански курчавых волос, носище крупный, из-под бугристых, густых бровей дерзко смотрят серые, с голубинкой, глаза, и было отмечено, что когда он опускал руки, широкие ладони его касались колен» (М. Горький. Дело Артамоновых, гл. I). Здесь все предложение держится не столько на внешних опорах (см. выше «гвозди» Ломоносова), сколько мастерски связано семантически, «изнутри». Носище крупный, а не с крупным носом. Формально выпадающее определение носище крупный в действительности глубоко связано с предыдущим и последующим, вносит в предложение едва заметную разговорную интонацию и тонко оттеняет разнообразие отмеченных черт Артамонова.

Или у А. Толстого в «Хождении по мукам» сообщается о Даше: «Трудновато приходится человеку в таком неудобном возрасте, как в девятнадцать лет, да еще девушке, да еще слишком суровой с теми — а их было немало, — кто выражал охоту развеивать девичью скуку» (ч. I. «Сестры»). В этой части сложного предложения — а их было немало — автор как бы переносит читателя от Даши к тем, кто ухаживал за нею, и создает своеобразное внутреннее движение в предложении, его второй план, определяемый общим смыслом всего высказывания. Своеобразие замысла автора вызывает и своеобразие грамматического построения предложения.

Приведем еще одно предложение, в котором сочинительные и подчинительные конструкции слиты в единое целое. В повести «Капля росы» В. Солоухин пишет: «Каждый раз, когда смотришь на городского мальчишку, мчащегося вдоль тротуара на роликовом самокате, или виснущего на подножке трамвая, или отправившегося с коньками в чемоданчике на ближайший каток, или на мальчишек, толкающихся возле кинотеатра, или разводящих рыбок в аквариуме, или кормящих чижиков в клетке, или гоняющих голубей, или продающих тех голубей на птичьем рынке, или строящих авиамодель во Дворце пионеров, да и мало ли еще чего делающих, что свойственно делать городским мальчикам, — когда я вижу все это, я каждый раз вспоминаю наши игры, увлечения, забавы, игрушки, вспоминаю свое деревенское детство».

Таким образом, в ходе исторического развития языка в нем выработались многообразные средства синтаксического выражения подчинения и сочинения, которые в общенародной речи и у выдающихся мастеров слова приобретают особую силу и красоту.

* * *

Проблема развития перспективы в синтаксических отношениях внутри предложений, столь существенная в общетеоретическом и общеисторическом плане для разных языков, имеет совсем в другом отношении практическое значение для грамматики и стилистики некоторых языков, в частности русского.

Известно, например, что неудачные и даже несколько двусмысмленные обороты, возникающие у неопытных стилистов, основаны на неумении правильно передать смысловую и грамматическую последовательность элементов целого (предложения). Вот несколько примеров, заимствованных из отдельных брошюр и газет.

Конструкция регулировка затяжки болта пружины муфты сцепления гусеницы трактора создает невозможное нанизывание друг на друга однопадежных существительных и не образует необходимой синтаксической перспективы. Смысл выражения оказывается неясным, синтаксис — нерусским. Или: «обмен трестами опытными специалистами». Автор хочет сказать, что

втрестах обменивались специалистами, но создается такое впечатление, что там обменивались не только специалистами, но и трестами. Неточность построения не проходит бесследно и приводит к неточности выражения мысли. В языке всегда оказывается так: хотя сама форма грамматического построения зависит

визвестной степени от содержания высказывания, но она не остается пассивной по отношению к содержанию и в свою очередь влияет на него. В подобных примерах предложение не только лишено синтаксической перспективы, но и оказывается построенным неграмотно.

Проблема синтаксической перспективы в предложении тонко интерпретировалась Пушкиным. Поэт настаивал на правиле, согласно которому следует говорить я пишу стихи (стихи — винительный падеж), но я не пишу стихов (стихов — родительный падеж). Отрицательная частица не как бы переводит дополнение из винительного падежа в родительный, развивая синтаксическую перспективу в предложении (родительный падеж морфологически в большей степени отрывается от именительного, чем винительный, который по форме совпадает с именительным). Однако в тех случаях, когда между отрицательной частицей не и дополнением оказываются промежуточные грамматические звенья, не уже не в состоянии воздействовать на дополнение. Сила отрицания не достигает дополнения и затухает, не коснувшись